— Вот ваша база, — сказал Максим. — Если нужно что-то ещё, то только скажите.

— Всё отлично, — ответил Горлицкий, осматривая цех. — У нас будет всё необходимое.

— А теперь — к делу, — сказал Максим. — Завтра утром я жду вас здесь. Мы обсудим чертежи и план работы.

— Договорились, — ответил Горлицкий.

Вечером Максим вернулся домой. Наталья накрыла ужин, дети уже спали.

— Как прошёл день? — спросила она.

— Хорошо, — ответил Максим. — Горлицкий приехал. Завтра начинаем работу над самоходкой.

— Ты доволен?

— Очень. Этот человек сможет сделать то, что нужно.

На следующее утро Максим пришёл на завод засветло. Горлицкий и его команда уже были на месте, стояли у чертёжных столов, разбирали бумаги.

— Доброе утро, — сказал Максим, подходя. — Начинаем?

— Начинаем, — ответил Горлицкий, разворачивая большой лист ватмана.

На нём был набросок будущей самоходной установки, а именно: корпус, рубка, орудие. Схема была грубой, но уже читалась концепция.

— Вот, — сказал Горлицкий. — Это первая мысль. Мы берём шасси Т-34, снимаем башню, ставим бронированную рубку с гаубицей М-30.

— А лобовая броня? — спросил Максим.

— Сорок пять миллиметров, как у танка, — ответил Горлицкий. — Но можно увеличить до семидесяти пяти, если пересмотреть массу.

— Массу будем считать, — сказал Максим. — Главное это чтобы машина была надёжной и проходимой.

— А как с боекомплектом? — спросил Курин.

— Сорок снарядов, — ответил Максим. — Это минимум.

— Много, — заметил Ксюнин.

— Но нужно, — сказал Максим. — В бою перезаряжать некогда.

Они начали работать. Сначала разобрали шасси Т-34: чертежи ходовой части, двигателя, трансмиссии. Горлицкий диктовал, Курин чертил, Ксюнин проверял расчёты. Неклюдов работал над орудийной установкой, как закрепить гаубицу, чтобы она не мешала работе экипажа. Ильин рассчитывал броневые листы. Сазанов подбирал трансмиссию. Эммануилов тянул провода к фарам и приборам.

Максим сидел рядом, иногда подсказывал, но чаще просто смотрел, как рождается машина.

К полудню у них был готов первый эскиз. Горлицкий отложил карандаш, посмотрел на Максима.

— Вот, — сказал он. — Если всё пойдёт по плану, через месяц мы сделаем опытный образец.

— Месяц — это много, — сказал Максим.

— Тогда две недели, — усмехнулся Горлицкий. — Но это будет черновая работа.

— Пусть будет черновая, — ответил Максим. — Главное это чтобы работало.

Они продолжили работать до вечера. Максим приносил чай, иногда задерживался, чтобы обсудить детали. К вечеру он устал, но был доволен.

Дома его ждал ужин. Наталья, как всегда, накрыла на стол.

— Как дела? — спросила она.

— Хорошо, — ответил Максим. — Работаем.

— Ты счастлив?

— Да, — сказал он. — Это важно.

Он сел за стол, поел, выпил чай. За окном темнело, заводские трубы дымили.

Следующие дни ноября 1939 года выдались на редкость морозным. За окнами заводских цехов кружил снег, укутывая землю и крыши белым саваном. Максим метался между цехами, почти не находя времени на сон. Его день превратился в непрерывную череду совещаний, проверок и докладов. Он забегал в седьмой цех к Рукавишникову, проверял, как идёт сборка новых противотанковых ружей. Там же успевал бросить взгляд на чертежи прибора ночного видения, которые Касаткин раскладывал на столе. Затем бежал в восьмой цех к Соколову и Лосеву, где доделывали радиостанции, и через весь завод мчался в шестой цех, где Горлицкий со своей командой уже вовсю работал над самоходной артиллерийской установкой. «Катюши», связь, оптика, САУ это всё требовало внимания. Максим чувствовал, как силы тают, но останавливаться было нельзя.

Утро тридцатого ноября началось как обычно. Максим сидел в кабинете над отчётами, когда из репродуктора, висевшего на стене, раздался голос диктора. Он был сухим, официальным, с металлическими нотками:

— Внимание, внимание. Говорит Москва. Передаём правительственное сообщение.

Максим поднял голову. Сердце ёкнуло. Он уже знал, что это будет.

— Сегодня, 30 ноября 1939 года, в связи с отказом финляндского правительства удовлетворить законные требования Советского Союза об обеспечении безопасности Ленинграда и северо-западных границ, а также в связи с обстрелом со стороны Финляндии территории СССР,войскам Красной Армии отдан приказ о переходе советско-финляндской границы и начале боевых действий.

Голос диктора стих, заиграла патриотическая музыка, но Максим уже не слушал. Он сидел неподвижно, глядя в одну точку, перед глазами всплывали картины той войны, которую он знал из учебников, из фильмов, из рассказов. Зимняя война. Советско-финская война 1939–1940 годов. Он знал, как она начнётся именно утром 30 ноября части Красной Армии без объявления войны перейдут границу Финляндии на Карельском перешейке, а советская авиация начнёт бомбить финские города. Он знал, как она будет идти: тяжело, с большими потерями. Финская сторона потеряет около 100 тысяч человек, советские потери будут ещё больше. Красная Армия будет штурмовать укрепления «линии Маннергейма», нести огромные потери, и только к февралю 1940 года сможет прорвать оборону. Война продлится 105 дней и завершится 12 марта 1940 года подписанием Московского мирного договора. По его условиям, СССР получит 11 процентов территории Финляндии, около 430 тысяч финских жителей потеряют свои дома.

Максим закрыл глаза. Он знал, что в той истории эта война обнажила все слабые места Красной Армии: плохую подготовку, устаревшее вооружение, нехватку связи и, самое главное, катастрофическую нехватку современных средств борьбы с укреплениями и танками. Но в этой истории всё могло быть иначе. Т-34–85, «Катюши», противотанковые ружья Рукавишникова, всё это могло быть испытано в реальных боевых условиях и дать бесценный опыт для будущей большой войны.

Максим встал из-за стола, решительно вышел из кабинета и направился к Козыреву. Майор сидел за столом, слушал радио. Увидев Максима, он лишь поднял бровь.

— Слышал? — спросил Козырев.

— Слышал. — Максим сел напротив, и голос его был твёрдым, как сталь. — Нам нужно срочно ехать к Берии. Мы должны попасть на эту войну.

Козырев удивлённо посмотрел на него.

— Ты с ума сошёл, Егоров. Война это не полигон.

— Я знаю. Потому и говорю. Мы должны испытать нашу технику в реальных боевых условиях. Т-34–85, «Катюши», противотанковые ружья. Всё, что мы сделали, нужно проверить в бою, пока есть время. Если мы выявим недостатки сейчас, мы успеем их исправить до большой войны.

Козырев задумался. Он понимал, что Максим прав. Никакие полигонные испытания не дадут того опыта, который можно получить только на войне.

— Что ты предлагаешь?

— Взять по два образца каждого оружия. Два танка Т-34–85, две пусковые установки «Катюш» с боекомплектом, два противотанковых ружья Рукавишникова. Сформировать взвод охраны из надёжных людей, чтобы ни одна единица техники не попала к врагу. И отправиться на фронт.

— А если Берия не согласится?

— Согласится. Это же в его интересах. Проверить новое оружие в деле это лучше, чем ждать, когда оно подведёт в решающий момент.

Козырев помолчал, потом кивнул.

— Хорошо. Я свяжусь с Москвой. Но если Берия откажет, мы ничего не сможем сделать.

— Сможем, — твёрдо сказал Максим. — Я сам поеду к нему. Лично.

Козырев взял трубку, набрал номер. Разговор был коротким.

— Егоров, — сказал он, положив трубку, — Берия ждёт тебя завтра утром. Самолёт в восемь.

Максим кивнул.

— Спасибо. Я готов.

Он вышел из кабинета и направился в шестой цех, где Горлицкий со своей командой работал над САУ. Горлицкий поднял голову от чертежа.

— Егоров? Что-то случилось?

— Случилось, — ответил Максим. — Сегодня началась война с Финляндией. Я еду в Москву, к Берии. Нужно, чтобы нас отправили на фронт для испытаний.

Горлицкий удивлённо посмотрел на него.

— Вы хотите испытать технику в бою?