Почувствовав призвание к священству в ранней юности, отец Серафим тем не менее получил техническое образование и до того, как был рукоположен в священники в 1919 году (ему было уже 39 лет), работал по гражданской специальности. Избрав целибат, спустя короткое время он стал монахом. Сам Патриарх Тихон поручил ему приход святых Кира и Иоанна. До революции отец Серафим бывал в Оптиной Пустыни и теперь в своей пастырской деятельности руководствовался советами последнего из оптинских старцев, вел своих прихожан с тем же терпением и личным подходом к каждому, с тем же вниманием к их трудностям, как это было принято в Оптиной.
Отец Серафим не принял декларации 1927 года, перешел в подполье и вошел в юрисдикцию епископа Афанасия[28], одного из архиереев, не признавших власть митрополита Сергия. Естественно, связь их была исключительно духовной, ибо после революции жизнь епископа Афанасия превратилась в цепь непрерывных арестов и депортаций в ГУЛАГ, и встретиться или хотя бы связаться можно было крайне редко. Неоднократно отец Серафим скрытно менял места своего пребывания, пока наконец ему не удалось найти приют в Загорске, в доме двух монахинь, изгнанных из монастыря. Там в одной из комнат был устроен маленький храм, где он тайно совершал богослужения.
Отсюда отец Серафим продолжал поддерживать своих духовных детей, а также тех из старых прихожан церкви св. Николая Чудотворца, которые нуждались в его помощи после ареста отца Сергия Мечева. Но разумеется, приезжать к нему нужно было незаметно, с большой осторожностью.
Упомянутая выше подруга Веры была духовной дочерью отца Серафима. Она помогла ей установить с ним связь, сначала письменную. Вера, несмотря на свою любовь к Иисусу Христу, не решалась креститься. Ее удерживали как традиционные предрассудки, типичные для интеллигенции, по отношению к Православной Церкви, так и конспиративная обстановка, невозможность поделиться с близкими. Чтобы съездить к отцу Серафиму в Загорск, нужно было придумывать какую‑нибудь ложь. Кроме того, в те времена еще было в обычае обвинять крестившихся евреев в том, что они таким образом приспосабливаются к доминирующему большинству. И хотя теперь самих христиан преследовали, Веру мучили опасения, что этот шаг будет воспринят как предательство. К тому же, работая в системе Наркомпроса, она, крестившись взрослой, подвергала себя очень большому риску[29].
У Елены был более уравновешенный характер. Но ускорило ее решение именно рождение сына Александра.
Подруга Вера 3 сентября 1935 года привезла Елену с маленьким Аликом в Загорск и привела к отцу Серафиму. Он их уже ждал. Здесь, в маленьком домике, он крестил обоих — и мать, и сына. Затем настала очередь Веры, и она тоже крестилась. Когда у Елены родился второй сын, Павел, крестной, естественно, стала Вера. Ей не довелось выйти замуж, она глубоко привязалась к обоим детям и помогала Лене их воспитывать. Отец Серафим горячо полюбил двоюродных сестер и однажды признался им, что они ему ближе собственных. Один из посетителей как‑то спросил у него, чьи эти два мальчика, и он ответил: «Они мои!»
Елена и Вера регулярно ездили из Москвы в Загорск к отцу Серафиму. Вместе с другими его духовными детьми они участвовали, когда могли, в праздничных богослужениях. Вера оставила воспоминания о первой Пасхальной ночи: «Прежде чем начать богослужение, батюшка послал кого‑то из присутствующих убедиться в том, что пение не слышно на улице. Началась пасхальная заутреня, и маленький домик превратился в светлый храм, в котором всех соединяло одно ни с чем не сравнимое чувство — радости Воскресения. Крестный ход совершался внутри дома, в сенях и в коридоре. Батюшка раздал всем иконы для участия в крестном ходе»[30].
Не так ли мы представляем себе первых христиан во времена гонений Рима? Не случайно Вера назвала свои воспоминания «Катакомбы XX века»[31].
В январе 1941 года муж Елены был арестован, но не по политическим мотивам: он был обвинен в растрате. В конце года его оиравдали и выпустили на свободу. Когда он находился в тюрьме, материальное положение семьи было очень тяжелым.
В воскресенье 22 июня 1941 года Вера поехала в Загорск одна. День обещал быть хорошим, погода была чудесной, Церковь отмечала день памяти всех российских святых. Перед самым уходом Алик сказал ей: «Пожалуйста, узнай у дедушки (так он называл отца Серафима), будет ли война, когда я вырасту?»
Минувшей ночью гитлеровские армии перешли советскую границу. Страна была ввергнута в новые и ужасные страдания. И если Сталин забился в угол и не показывался целых десять дней, то митрополит Сергий в тот же день составил пастырское письмо, призывая православных защищать Родину. Когда наконец Сталин выступил по радио, он после обычных слов «Товарищи! Граждане!» добавил обращение, с которого по традиции начинается проповедь: «Братья и сестры!» Любопытное изменение словаря…
Через Веру отец Серафим посоветовал Елене найти жилище в Загорске или в его окрестностях и обосноваться здесь с детьми, что она и сделала, к великому удивлению друзей и знакомых, поскольку осенью, когда вражеские войска все ближе подходили к столице, москвичи старались уехать из города как можно дальше. Но отец Серафим был убежден, что это место находится под защитой преподобного Сергия.
Отец Серафим скончался в начале 1942 года. Он был тайно похоронен в подземелье. За некоторое время до этого, предчувствуя свою кончину, он в первый раз исповедал Алика, хотя тому еще не было семи лет. «Я чувствовал себя с дедушкой так, — рассказал ребенок, — как будто я был на небе у Бога, и в то же время он говорил со мной так просто, как мы между собой разговариваем».
Что же касается отца Серафима, то он давно уже предсказал двум сестрам: «За ваши страдания и благодаря вашему воспитанию ваш Алик будет большим человеком». Позже отец Александр выразит беспредельную признательность своей матери и ее сестре за то, что они сохранили пламя веры, открыли ему Евангелие в столь трудные времена, когда вера преследовалась и, казалось, угасала и когда даже очень известные христиане не выдерживали и отрекались. «Это была трагическая эпоха, требовавшая большого мужества и верности»[32].
Перед смертью отец Серафим поручил своих духовных детей двум очень близким ему людям: отцу Иераксу[33] и отцу Петру Шипкову[34]. Отец Иеракс также пребывал в подполье и тайно жил недалеко от Загорска. Отец Петр был рукоположен самим Патриархом Тихоном и даже был какое‑то время его секретарем. После нескольких лет ГУЛАГа он смог устроиться на работу — счетоводом на фабрику в Загорске. Однако в результате доноса оба священника в 1943 году были арестованы, так же как и монахиня[35], у которой нашел приют отец Серафим. В это же время владыка Афанасий, который провел много лет в лагерях, а сейчас находился в ссылке в Сибири, вновь был арестован. Все они были осуждены как руководители «подпольной религиозной организации». Дело дошло до того, что органы отдали приказ выкопать тело отца Серафима…
«Поражу пастыря, и рассеются овцы стада»[36].
И тем не менее в Загорске продолжал существовать подпольный женский монастырь[37], где духовником до самой смерти был отец Серафим. После его кончины настоятельница мать Мария продолжала укреплять юного Александра и помогала ему формироваться духовно.
В одном из писем отец Александр отмечал, какое значение имели для него встречи с этими Божьими людьми. «Наш с матерью крестный, архимандрит Серафим, ученик оптинских старцев и друг о. А. Мечева, в течение многих лет осуществлял старческое руководство над всей нашей семьей, а после его смерти это делали его преемники, люди большой духовной силы, старческой умудренности и просветленности. Мое детство и отрочество прошли в близости с ними и под сенью преподобного Сергия. Там я часто жил у покойной схиигуменьи Марии, которая во многом определила мой путь и духовное устроение. Подвижница и молитвенница, она была совершенно лишена черт ханжества, староверства и узости, которые нередко встречаются среди лиц ее звания. Всегда полная пасхальной радости, глубокой преданности воле Божией, ощущения близости духовного мира, она напоминала чем‑то преподобного Серафима или Франциска Ассизского (…). У матушки Марии была черта, роднящая ее с оптинскими старцами и которая так мне дорога в них. Эта черта — открытость к людям, их проблемам, их поискам, открытость миру. Именно это и приводило в Оптину лучших представителей русской культуры. Оптина, в сущности, начала после длительного перерыва диалог Церкви с обществом. Это было начинание исключительной важности, хотя со стороны начальства оно встретило недоверие и противодействие. Живое продолжение этого диалога я видел в лице о. Серафима и матери Марии. Поэтому на всю жизнь запала мне мысль о необходимости не прекращать этот диалог, участвуя в нем своими слабыми силами»[38].
