Об «Архангелах» Феликс, разумеется, слышал — о них теперь слышали все. Организация собрала под одним крылом антиглобалистов, радикальных защитников природы и борцов с бедностью, и главный их тезис звучал до неприятного просто: проект «Ковчег» — игрушка мировых корпораций, отмывающих деньги на мечте о звёздах и постоянно увеличивающих своё могущество. Почва для таких настроений была благодатной. Двадцать два миллиарда человек теснились на истощённой планете, и каждый триллион, уходивший на лунные стапели, кто-то недосчитывался в опреснителях, клиниках и белковых карточках. «Архангелы» требовали потратить звёздные деньги на земные раны — здесь и сейчас. С недавних пор они перешли от лозунгов к взрывчатке.

— Генерал, я признателен за заботу, — Феликс старался говорить ровно, — но моя лаборатория только что была разрушена. Там погибли мои люди! Я разворачиваюсь в Торонто.

— Сэр, боюсь, это невозможно. Атака нанесена с воздуха, всё небо над Торонто закрыто. К тому же эти люди прекрасно знают, кто вы и что вы значите для проекта. Худшее, что вы можете сейчас сделать для своих людей, — это подставить им под удар ещё и вас. Следуйте в Сиэтл. Там вы нужнее.

Повисла пауза. Феликс смотрел на строгий профиль истребителя за стеклом и с неожиданной ясностью подумал, что этот немолодой голос за долгую службу наверняка сотни раз говорил людям неприятную правду тоном, не оставляющим выбора, — и что когда-нибудь, наверное, из таких голосов будут собирать характеры машин. Мысль была случайной и забылась тут же.

— Хорошо, генерал. Вы правы. Остаюсь на курсе. И… не сочтите за грубость — освободите канал, я не договорил с коллегой.

Остаток пути они с Джасмин работали: список смены, запросы спасателям, резервные копии культур — хранилище с генетическим материалом, слава богу, размещалось в защищённом подземном ярусе и уцелело. Хмурясь, Феликс подлетал к «Лепестку» — одному из высочайших небоскрёбов Сиэтла, полуторакилометровой башне, от которой на разных уровнях веерами расходились гигантские посадочные террасы, действительно похожие на лепестки исполинского цветка. Сегодня меры безопасности здесь были беспрецедентными: охрана с оружием на виду, а на террасах — расчехлённые малые зенитные комплексы. Мир, строивший корабль к звёздам, учился заново бояться собственного неба.

У дверей зала он столкнулся с конкурентами — выходила предыдущая команда, токийская лаборатория Аоки, делавшая ставку на полностью синтетические утробы: никакой биологии, керамика, полимеры и насосы, «инкубатор, который нельзя обидеть», как выражался их руководитель. Старик Аоки, увидев Феликса, остановился и поклонился глубже обычного. «Соболезную Торонто, Сейлер-сан. Сегодня мы соперники, но я скажу вам как инженер инженеру: если выберут вас, я буду спать спокойно. Ваши коконы живые, а живое умеет прощать ошибки. Моя керамика — нет». Феликс поклонился в ответ и вошёл в зал с этим неожиданным подарком в груди: благословением противника.

В большом конференц-зале его ждали пятнадцать человек: учёные, инженеры, высокие чины МКА. Председатель, лысеющий мужчина средних лет по имени Альфред Калиновски, поднялся навстречу:

— Доктор Сейлер, все мы глубоко потрясены произошедшим в Торонто и приносим искренние соболезнования. Если хотите, перенесём встречу.

— Спасибо, господин председатель. Наша команда вложила в этот проект слишком много, чтобы сегодняшнее злодеяние его остановило. Лучший ответ убийцам — закончить работу. К тому же я хочу как можно скорее вылететь в Торонто, к своим людям. Начнём.

Презентация заняла час, и ещё почти два часа комиссия задавала вопросы — въедливые, инженерные, без скидок на трагедию, за что Феликс был им молча благодарен: работа держала его на плаву лучше сочувствия. Спрашивали о надёжности каждого узла, о дублировании, о десятилетиях хранения культур в глубокой заморозке. Под конец пожилой инженер-двигателист, всю встречу молчавший, задал вопрос, который Феликс запомнил:

— Доктор, а если через семьдесят лет, в двенадцати световых годах отсюда, что-то всё-таки пойдёт не так — не по вашей вине, просто вселенная любит сюрпризы, — кто примет решение? Там не будет ни вас, ни нас. Только машина.

— Только машина, — согласился Феликс. — Поэтому моя система спроектирована так, чтобы у машины был максимум информации и минимум поводов для творчества. Всё, что можно было решить заранее, мы решили заранее. Остальное… остальное — вопрос к тем, кто выбирает машину. Надеюсь, они подойдут к делу строже, чем я к своему галстуку.

По залу прошёл короткий смех — галстука на Феликсе не было.

Был и вопрос, которого он ждал и боялся, — его задала женщина-кибернетик с безупречно нейтральным лицом: «Доктор, ваша система дублирована трижды, это впечатляет. Но всякое дублирование сходится наверху, в управляющем интеллекте. Вы строите идеальную колыбель — а руки, которые будут её качать, выбираете не вы. Вас это не тревожит?» Феликс ответил не сразу, но сказал правду: тревожит; именно поэтому в его протоколах машине запрещено импровизировать всюду, где можно не импровизировать, и каждое её вмешательство в рост ребёнка пишется в неудаляемый журнал. «Я не могу выбрать руки, мадам. Я могу сделать так, чтобы у колыбели были прозрачные стенки — всё будет на виду и останется в записи навсегда». Ответ, как он узнал много позже, стоил ему двух голосов «против» и принёс семь «за». Калиновски закрыл заседание осторожным обещанием: проект выглядит наиболее многообещающим, решение — в течение десяти дней.

Домой, в Торонто, Феликс добрался к ночи — сначала к руинам центра, где обнял Джасмин и молча постоял со всеми у оцепления, глядя, как дроны поднимают из завала носилки, накрытые серым; список погибших к полуночи остановился на одиннадцати. Гюнтер был в нём третьим. Потом Джасмин повела его вниз, в подземный ярус, куда спасатели уже пробили проход: за бронированной дверью, в нетронутом голубом свете, ровно гудели криостойки резервного хранилища, и на мониторах зелёным горели все до единого показатели культур. Они стояли перед этим светом вдвоём, как стоят у детской кроватки, и Джасмин сказала сорванным за день голосом: «Дети целы, Феликс. Все дети целы». Он кивнул и впервые за этот бесконечный день позволил себе три секунды с закрытыми глазами.

Сара не спала — ждала на кухне, с чайником, укрытым полотенцем, как делала её мать и мать её матери. Эрик уснул на диване в гостиной, не дождавшись: на полу валялся планшет с недорисованным кораблём — кривым, пузатым, с гордой надписью «КАВЧЕГ» через «а».

— Не буди его, — сказала Сара. — Он рисовал тебе. Сказал: папе сегодня грустно, папе нужен корабль.

Феликс сел, взял её руки в свои и какое-то время просто держал, не находя слов. Потом сказал то единственное честное, что у него было:

— Сегодня я хоронил своих людей и убеждал комиссию доверить мне детей всего человечества. В один день, Сара. Я больше не понимаю, где у этой работы край. Я боюсь, что, пока я строю колыбель для двухсот чужих детей, я потеряю вас двоих.

Сара молчала долго. За стеной ровно дышал Эрик; где-то в доме, тактично не существуя, ждала Мира со своим незакрытым списком.

— Ты не потеряешь нас, если будешь возвращаться, — сказала она наконец. — Не долетать, Феликс. Возвращаться. Это разные вещи. Достроишь свою колыбель — и вернёшься насовсем. А до тех пор я буду рядом. Но одно обещание я с тебя всё-таки возьму, и попрошу свидетеля. Мира!

— Да, Сара, — немедленно отозвался дом.

— Запиши в его список, самым первым пунктом, перед морем: остаться живым. При любых кораблях, комиссиях и архангелах. Подпись: вся семья.

— Записано, — сказала Мира. — Феликс, уведомляю: в вашем списке обещаний теперь тринадцать открытых пунктов. Этот я пометила как бессрочный и наследуемый.

— Наследуемый? — переспросил Феликс.

— Обновляема, — напомнила Мира, и было решительно непонятно, шутит она или нет.

Ровно через десять дней главное детище всей жизни Феликса Сейлера было одобрено на самом высоком уровне, и учёный получил полный карт-бланш на реализацию проекта на борту межзвёздного корабля. В тот же вечер он собрал в уцелевшем крыле лаборатории всех, кто остался, поднял стакан с безалкогольным сидром — другого в лаборатории не нашлось — и сказал две вещи. Первую — про одиннадцать имён, которые отныне будут выбиты на стене нового центра. Вторую — глядя на Джасмин: «Проект „Колыбель“ переезжает на Луну, а потом к чужой звезде, и лететь с ним никому из нас не суждено. Но семьдесят лет полёта кто-то должен провожать его с Земли: следить за телеметрией капсул, отвечать за технологию, будить остальных среди ночи, если дрогнет хоть один датчик. Я не доживу и до середины этого пути — а ты доживёшь почти до конца. Поэтому с сегодняшнего дня хранитель „Колыбели“ — ты, Джасмин. Это не повышение. Это две сотни детей, которых ты никогда не увидишь и за которых будешь отвечать всю жизнь. Прости, что дарю тебе такое, — и спасибо, что мне есть кому это подарить». Джасмин, не плакавшая со школы и дважды за эту неделю нарушившая правило, кивнула и нарушила его в третий раз. Поздравления сыпались со всего мира ещё месяц; Мира выдержала сутки и вечером, приглушив свет в гостиной, напомнила про пункт о море. Феликс попросил перенести его на «после старта». Список остался открытым — и остался таким, как выяснится много позже, на сто сорок лет: обещания, если их некому выполнить, не умирают, а ждут наследников.