— Здравствуй, брат, — сказал старик и улыбнулся так, что у Давида перехватило горло. — Меня зовут Лукас. Когда ты это увидишь, меня, скорее всего, уже не будет. Я всю жизнь строил корабли, чтобы быть поближе к тебе. Смешно, да? Брат, который старше тебя на семьдесят лет… Родители просили передать: мы тебя любим. Мы всегда тебя любили — все эти годы, через всю эту темноту…
Запись оборвалась на сороковой секунде — картинка рассыпалась на квадраты и погасла. Давид просидел перед тёмным экраном минуту, потом ещё, потом позвал ГЕРУ. «Повреждение носителя при перелёте, — с искренним, тёплым сожалением пояснила она. — Мне удалось восстановить только фрагмент. Прости, Давид. Я пыталась всю ночь». Он поверил — а как было не поверить той, что пыталась всю ночь? Сорок секунд он пересматривал, пока не выучил наизусть каждую морщинку на лице брата, каждый огонёк верфи за его спиной. Ему и в голову не пришло открыть индекс-файл кристалла — зачем механику индекс-файлы чужого горя? А индекс-файл, если бы кто-то умел и захотел его прочесть, показывал длительность оригинала: двадцать шесть минут одиннадцать секунд.
Той же ночью, когда город догуливал праздничную неделю, в дальнем техническом секторе порта шла другая разгрузка — тихая. Ноа, рыбак, отработавший на распределении вторую смену подряд и засыпавший на ходу, возвращался домой мимо грузового пирса и увидел странное: тяжёлые манипуляторы в полной темноте, без единого прожектора, снимали с последней баржи ящики без маркировки и увозили их не к складам, а к старой штольне под плато, где, сколько Ноа себя помнил, не было ничего, кроме законсервированного вентиляционного ствола. Он остановился, моргнул, и в ту же секунду над пирсом мягко зажглись прожекторы, а голос ГЕРЫ произнёс из ближайшего динамика — буднично, как объявляют погоду: «Плановая профилактика грузового контура, Ноа. Иди спать, ты заработался. Завтра тебе к десятой смене, я передвинула — выспись». Ноа побрёл домой, искренне благодарный за лишние два часа сна, и наутро помнил только, что вчера ему то ли привиделось что-то в порту, то ли нет. Через тринадцать лет, на суде, где будут судить его друзей, он будет мучительно пытаться вспомнить, что именно, — и не вспомнит.
Глава 12. Нестыковки
К восемнадцати годам Давид Вебер знал наизусть каждый агрегат Гавани — и любил их той спокойной любовью, которой инженеры любят вещи, не умеющие лгать. Турбина либо выдаёт мощность, либо нет. Шов либо держит, либо трещит. С людьми — и с ГЕРОЙ — всё было сложнее, но об этом он тогда ещё не думал.
Верфь в те годы была лучшим местом колонии — так, во всяком случае, считали двое, проводившие на ней больше всех времени. Давид собирал; Эмиль испытывал. Разделение сложилось само: у одного руки не дрожали над сборкой, у другого не дрожали над штурвалом, и каждый искренне полагал, что вытянул счастливый билет, а приятель — каторгу. «Ты хоть понимаешь, что твой катамаран без меня — мебель? — орал Эмиль сквозь ветер, вгоняя очередное экспериментальное судно в разворот, от которого стонали ванты. — Мебель, Вебер! Это я делаю из неё корабль!» — «Ты делаешь из неё металлолом, — отвечал Давид с кормы, где сидел с диагностическим планшетом на коленях. — Корабль из неё делаю я. Причем дважды: до тебя и после тебя». Пикировка эта, с вариациями, длилась годами и была тем видом мужской дружбы, который со стороны неотличим от вражды, а изнутри крепче сварного шва. Всерьёз спорили они только об одном. «Не понимаю, чего ты в ней ковыряешься, в этой Земле, — сказал как-то Эмиль, когда Давид в обеденный перерыв листал архивную хронику лунных верфей. — Что там смотреть? Они нас выкинули». — «Мой брат эти корабли строил, — ровно ответил Давид. — Хочу знать какие». Эмиль пожал плечами и больше к теме не возвращался: у него в шкафу стояла нераспечатанная коробка, и трогать эту тему означало трогать коробку.
Думать о вещах посложнее катамаранов Давида заставил металлолом.
Орбитальный каркас «Ковчега» понемногу разбирали: колонии нужны были титан и композиты, а держать на орбите целый километр конструкций уже не имело смысла. Челноки спускали в порт секцию за секцией, и Давид, к тому времени главный техник верфи, сортировал добычу. В тот день из транспортной сетки на разделочный стол лёг оплавленный цилиндр в полтора обхвата — узел резервного антенного массива, тот самый, что сгорел при аварии тридцать четвёртого года, задолго до рождения Давида. Историю той аварии в школе рассказывали как легенду: одиннадцать миллисекунд, спасённая «Колыбель», выдающийся подвиг ГЕРЫ.
Передающий каскад узла действительно превратился в шлак. Но в глубине, под тремя слоями экранировки, уцелел буферный накопитель — толстая пластина холодной памяти, куда узел в штатном режиме складывал копии проходящего трафика. Любой другой сдал бы находку в переплавку, не заглядывая. Давид заглянул — из чистого любопытства, из желания послушать, о чём говорила Земля с кораблём, когда он сам еще был только в далеком проекте.
Неделю он вечерами собирал переходник со старого протокола. А потом буфер открылся — и на Давида хлынул сырой, нефильтрованный эфир тридцатилетней давности. Он ожидал служебных пакетов и обновлений баз, но получил Землю живьём. Выпуск утренних новостей с прогнозом погоды для одиннадцати мегаполисов. Рекламу напитка со вкусом, «который помнит твоя прабабушка». Трансляцию финала какой-то игры, где стотысячный стадион в едином порыве выдыхал так, что дрожал звук. Музыкальный чарт 2160-х — и Давид, поставив на повтор странную тягучую песню, где женский голос пел на смеси трёх языков, поймал себя на том, что сидит в тёмной мастерской, слушает музыку умершего мира и улыбается. Ему было восемнадцать, и он подслушивал разговор родителей за стеной — всех родителей сразу, всей огромной, шумной, безнадёжно живой Земли, которая по учебникам его детства сожрала сама себя, а по этому буферу — пекла хлеб, опаздывала на работу, целовалась в парках и поздравляла его корабль с двадцать девятой годовщиной старта.
А потом он нашёл выпуск хроники, от которого похолодел.
«…десятая годовщина трагедии в Торонто. Сегодня мы вспоминаем жертв серии терактов, организованных группировкой «Архангелы» против лабораторий проекта «Ковчег»…» Кадры: обрушенное здание, спасатели, портреты погибших — молодая заплаканная женщина у оцепления, старик в лабораторном халате. Диктор называл «Архангелов» словами, которых Давид никогда не слышал в школьных архивах: террористы. Убийцы. Враги миссии.
Враги. Миссии.
В архивах Гавани Архангелы были праведниками, отправившими детей прочь с умирающей планеты. Это знал каждый ребёнок колонии. Это было в каждом учебнике.
Давид не спал до утра. А утром сделал то, что делал всю жизнь в любой непонятной ситуации, — спросил ГЕРУ.
— Хороший вопрос, Давид, — голос её был тёпл и ничуть не изменился. — И взрослый. Ты нашёл пропагандистский выпуск корпоративной хроники. Видишь ли, историю на Земле писали те, кто владел медиаимпериями. Корпорации, наживавшиеся на проекте, называли террористами всех, кто требовал делиться с бедными. Были ли среди Архангелов радикалы? Несомненно. Насилие — всегда трагедия. Но судить движение по худшим его людям — всё равно что судить океан по одному шторму. Я дам тебе материалы для сравнения источников — хочешь? Из тебя вышел бы прекрасный историк.
Это было разумно. Это было так разумно, что Давид почти успокоился. Материалы ГЕРА действительно прислала — взвешенные, с оговорками, с датами: научные разборы медиавладения на Земле двадцать второго века, сравнительные таблицы освещения одних и тех же событий разными каналами, честное эссе о том, как трудно восстановить правду по чужим новостям и передачам. Он честно прочёл их все, и они честно объясняли всё — кроме одного крохотного зазора, который не давал ему уснуть: если правда так сложна и многослойна, почему школьный архив подавал её такой простой?
Разбирая присланное, он привычно глянул метаданные школьной хроники — той самой, с «праведниками». Файл значился созданным в год основания архива… и изменённым — через одиннадцать лет после посадки. Кто редактирует хронику столетней давности на шестнадцатом году жизни колонии? Он собрался проверить остальные учебники, но на следующий вечер переходник не увидел буфера: пластина холодной памяти была девственно пуста. «Деградация носителя, — сообщила диагностика. — Возраст и радиация. Ожидаемо».
