— Еще не знаю. Все это кажется каким-то тупым розыгрышем.

— Да, так всегда и выглядит. Но этот писатель и вправду исчез. Рано утром позвонили из гостиницы. Сейчас туда послали группу и допросили его литературного агента и персонал.

— И?

— Почти ничего. Впрочем, ты сама в этом убедишься. Нам официально поручено заняться этим делом. Так что принимай.

— Но я…

— Пусть Крыстанов отложит то, чем он занимается, и помогает тебе. У него дела терпят. Приступайте сразу, ни к чему нам международный скандал. Если мы его не вытянем, головы полетят.

— Спасибо.

Ванда не поняла, как у нее вырвалось это слово. И почему «спасибо», а не «слушаюсь» или просто «поняла, шеф». Да к тому же, прежде чем она успела что-то сказать, на том конце уже положили трубку. Она снова пересмотрела клип с заложником, потом позвонила Крыстанову и передала ему распоряжение начальника, объяснив ситуацию. Через пять минут Явор уже был в комнате.

Пока Крыстанов обрывал все телефоны, пытаясь заполучить оригинал записи, чтобы отослать его на экспертизу, Ванда продолжала методично изучать клип. Она останавливала его в разных местах, возвращала и вновь запускала, бессмысленно вглядываясь в сцену, которая разворачивалась у нее перед глазами. Если абстрактно подходить к тому, что происходило на экране, то никакой драмы не было. В кадре находился один человек, потом другой толкал его сзади ногой и первый заваливался набок, а потом куда-то катился. Настолько просто, что даже не было смешно. Она машинально делала какие-то пометки, безуспешно пытаясь сосредоточиться.

— А если все это монтаж?

— Мы будем знать об этом уже завтра, — успокоил ее Явор, опуская трубку на рычаг после очередного разговора. — Но мне не кажется, что это смонтировано. Скорее, снимали на мобильный телефон.

Ванда пожала плечами.

А может быть, кто-то пытается играть в игру для взрослых?

Она уже имела дело с подобными случаями. Ванда не любила о них вспоминать, потому что всегда были пострадавшие.

— Ты его читал? — внезапно спросила она.

— Кого? — не понял Явор.

— Этого Гертельсмана. Все-таки нобелевский лауреат.

— Я даже никогда о нем не слышал. А ты?

— Вчера вечером мельком видела его по телевизору.

А мысленно добавила: «Я видела его лицо». Лицо, которое отсутствовало в записи, и она никак не могла представить его под капюшоном. Высокий с залысинами лоб. Словно этому человеку все было известно. Словно он знал, что с ним случится.

— А откуда такая уверенность, что на записи именно он?

— Ниоткуда, — ответил Явор. — Мы не можем быть в этом уверены. Только в лаборатории могут с точностью определить. Но не раньше, чем завтра. До тех пор будем придерживаться версии, что речь идет именно об этом человеке.

Ванда ничего не сказала. Что-то ее смущало, хотя они и были в самом начале расследования. Вчера ей показалось, что она сумела заглянуть Гертельсману в глаза. А может, и еще глубже. При этом телевизор нисколько не мешал это сделать. Словно они были наедине. И даже не будучи уверенной в том, что, конкретно, она увидела, Ванда могла поклясться, что человек с такими глазами не мог бы скулить под капюшоном, даже когда его бьют ногой. А с другой стороны, она не стала бы с уверенностью утверждать, что человек из записи вообще что-то произносит, не говоря уже о стонах. Это тоже должны установить в лаборатории. А до тех пор им придется работать вслепую.

Когда шеф позвонил в третий раз, материалы из районного управления уже прибыли, и Ванда рассматривала их в надежде обнаружить нечто более определенное, за что можно было бы зацепиться. Однако что-то ускользало от нее, хотя и появилось ощущение, что допрос проводился формально и очень поверхностно. Разумеется, она встретится с кем нужно, но пока не было никакого конкретного плана. Еще сегодня Ванда обязательно должна увидеться с литературным агентом Гертельсмана, а также подробно осмотреть его комнату. Больше ничего не приходило в голову. Крыстанов просматривал запись. Ему удалось установить, что диск был оставлен рано утром на проходной в здании телевидения. Оставила какая-то бедно одетая пожилая женщина с сильным диалектом. Дежурный взял диск, но ничего не понял из того, что пыталась сказать ему женщина. Явно, она сильно волновалась и не смогла ему внятно объяснить. Единственное, что он из ее слов понял, это то, что диск содержит какую-то важную информацию, которую его «начальники», как сказала женщина, должны показать по телевизору, иначе случится нечто ужасное. Дежурный передал диск в канцелярию, оттуда он попал в службу новостей. И спустя несколько часов запись показали в дневном выпуске. Кроме видеоматериала, на диске был и текстовый файл, который и прочитала ведущая. Крыстанов тут же поехал на телевидение, чтобы обо всем разузнать на месте, забрать диск, а также, если удастся, побольше узнать о пожилой посетительнице.

На этот раз шеф был немногословен:

— Я вернулся. Жду тебя в кабинете.

Ванда очень не любила его кабинет. И не только потому, что здесь ей довелось пережить недавнее профессиональное унижение, она и до этого чувствовала себя там неуютно. В кабинете стоял продавленный диван, покрытый выцветшим чехлом когда-то желтого цвета. Тут же расположились и более новые кожаные кресла с красной обивкой. Между креслами и диваном был втиснут низенький столик с ободранной полировкой. В таком же состоянии пребывал и письменный стол шефа. Единственным контрастом этой убогости выглядел довольно большой монитор, который вместе с компьютером был подарен американским Федеральным бюро расследований. Стены украшали разного рода грамоты и сертификаты, полученные после стажировок и курсов, а также несколько благодарственных писем за проведенные совместные международные операции. Висели и фотографии шефа в компании с американским послом и болгарским премьер-министром. Ванда отлично знала, что есть и другие фотографии с прежними премьер-министрами и даже президентами, но их шеф предусмотрительно убрал в стол и запер на ключ. Все-таки хорошо, что он не стал их выбрасывать. Иногда даже шутил, что, может быть, когда-нибудь придется их снова достать, а в ящик убрать нынешние фотографии, висящие на стенах.

«Смена караула», — подумала тогда Ванда.

Мысль о том, что шефу тоже приходится кланяться и козырять своему начальству, ее не радовала. Она считала, что иерархия означает прежде всего жесткое соблюдение дисциплины, и когда одному плохо, плохо должно быть всем. Именно на этом принципе держалась Система, и Ванда ничего не имела против.

Однако в кабинете шефа она чувствовала себя, как на приеме у гинеколога. Оба знали, что встреча — необходимое зло, но для одного из них это зло было более необходимо, чем для другого. И всегда присутствовал элемент унижения, который считался полезным.

Каждый должен знать свое место.

«Унижение. Уважение. Какая разница», — подумалось Ванде.

Просто после этого человек обязательно должен вымыть руки.

Она присела на краешек стула по другую сторону стола, на который шеф молча указал рукой. Возможно, он понял, что Беловская ненавидит желтый диван. К тому же, тот предназначался исключительно для гостей. Даже он сам никогда не позволял себе на него садиться.

— Как дела?

— Изучаю показания, полученные утром. Пока ничего особенного. Крыстанов поехал на телевидение.

— Что думаешь делать?

— Поеду в гостиницу, встречусь с литературным агентом. Нужно покопаться в интернете, почитать об этом нобелевском лауреате, о котором никто ничего не знает. Надеюсь, до завтрашнего утра у меня уже будет какой-то план.

— Поздно. Очень поздно. Стопоришь дело, Беловская. Кажется, ты совсем потеряла форму.

Ванда замолчала, сжав губы. Вот опять. Каждый раз она говорит себе, что должна быть готова к этому, и каждый раз не может.

— Как только у меня что-то появится…

— Не знаю, что у тебя появится, — шеф нервно стукнул костяшками пальцев по столу, — но я знаю, чего у тебя нет. Времени у тебя нет, Беловская. Времени. Я уже распорядился осмотреть все места, где его могут держать, но это означает искать иголку в стоге сена. Если бы у нас был хоть какой-то намек, кто это может быть…