По правде говоря, им некуда было торопиться. Самое плохое уже случилось. По крайней мере, так она себе представляла. А вот насколько плохо — предстояло узнать.
— Выключи, пожалуйста.
— Ты уверена?
Ванда ничего не ответила, и Крыстанов выключил сирену.
Самое плохое уже не было вопросом времени.
Мать лежала в интенсивной терапии, и Ванду к ней не пустили. Впрочем, она и не настаивала.
Врач, с которым она разговаривала, был высоким и очень худым. У него была прическа морского пехотинца, а щеки заросли многодневной щетиной. Из-под зеленых форменных штанов, которые были ему очень коротки, выглядывали ноги в белых носках, обутые в огромные шлепанцы тоже белого цвета, удивительным образом напоминавшие ласты.
На бейджике, пришпиленном к карману его халата, значилось: «Д-р Миланов». Ванде пришло в голову, что было бы очень удобно, если бы подобные бейджики стали обязательными для всех. Тогда бы у людей отпала необходимость знакомиться друг с другом, прибегая к разным ухищрениям.
Пока они разговаривали, стоя с одной стороны стеклянной двери, которая, в принципе, должна была их разделять, Ванде пришло в голову, что ее мать где-то там, в глубине коридора, гораздо ближе, чем в любой момент последних месяцев, а может, даже и лет.
«Она ведь где-то там», — подумала Ванда.
«Нет, сейчас я не могу. Нет, не сейчас. К тому же, меня и не пустят».
Она не собиралась настаивать, люди добросовестно делали свою работу и не следовало им мешать. И тем не менее…
Доктор Миланов, у которого были впалые, заросшие щетиной щеки и огромные ноги-ласты, не давал ей каких-либо надежд.
— Вы не беспокойтесь, не надо ничего придумывать. Мне всего лишь нужна информация, — успокоила его Ванда.
— С какого времени у вашей матери было высокое давление? Какие лекарства она принимала? На что жаловалась?
Ванда ничего не смогла ответить на вопросы, которые задал ей доктор.
И только ясно дав ей понять, какая она отвратительная дочь, он соблаговолил рассказать ей, что же произошло.
Соседка госпожи Беловской, которая обнаружила ее в квартире в семь утра, вызвала машину скорой помощи, а потом сопроводила ее в больницу. Однако она вообще не упомянула, что у пожилой женщины есть дочь, сказав, что у Беловской нет родственников или, по крайней мере, она о таких не знает.
Ванде ужасно захотелось курить.
А также побыстрее уйти отсюда.
Крыстанов велел ей позвонить сразу же, как только она освободится, и он за ней приедет. Возможно, если она позвонит ему сейчас, то минут через десять он будет здесь — вряд он успел уехать далеко.
— Я не могу утверждать, но мы считаем, что инсульт случился незадолго до того, как ее обнаружила соседка, — продолжал врач, даже не скрывая досады от того, что ему приходится разговаривать с ней. — А это означает, что все поражения еще не совсем ясны. Сейчас мы стараемся стабилизировать ее состояние, но не стану скрывать — инсульт очень тяжелый. Конечно, это ваше дело, но пациенты с таким диагнозом обычно нуждаются в постоянном уходе, и не так уж часто можно прогнозировать полное восстановление. Не хочу вас пугать, но прогноз не особенно благоприятный.
Ванда слышала каждое его слово, тем не менее, ей казалось, что это происходит не с ней, а она наблюдает за всем как бы со стороны, не будучи в состоянии это объяснить.
— А когда вы сможете сказать что-то более определенное?
— Знаете что, позвоните после обеда… А лучше всего — завтра. У нее парализована вся левая сторона: нога и рука. Но в ближайшие часы положение дел может измениться, причем, к сожалению, в худшую сторону. Она не может говорить, но это не означает, что центр, управляющий речью, задет. Ваша мать в сознании, но очень растеряна, что в подобном положении нормально.
— А если я захочу ее увидеть?
— Я вам уже сказал: приходите завтра. Не могу вам гарантировать, что свидание возможно, но если ее состояние будет стабильным, мы можем вам позволить побыть с ней одну-две минуты. Сейчас ей лучше не волноваться.
Женщина, не пожелавшая с ней разговаривать, а до этого плотно закрывшая все двери, через которые Ванда смогла бы хоть издали заглянуть в ее жизнь, сейчас лежала где-то там, наглухо запертая внутри себя, и, наверное, вообще не отдавала себе отчета, что с этой поры и до конца своих дней она будет нуждаться в «постоянном уходе», как только что сказал врач. А этот уход и заботу о ней должна будет обеспечить ее дочь. И жизнь ее дочери с этих пор будет неразрывно связана с ее жизнью.
Ванда закрыла глаза. В один миг рухнуло все, что она пыталась выстроить для себя… Или просто помечтать…
«Все было напрасным», — подумала она.
— Не говорите ей, что я приходила, — попросила она.
— Раз вы об этом просите…
— Я ни о чем не прошу. Но вы ведь только что сказали, что ей нельзя волноваться.
Сестра, которая дала ей номер телефона в отделении, сообщила, что Ванда может звонить до шести вечера. Ванда поблагодарила ее и сунула листочек с телефоном в сумку. Потом спустилась вниз, остановила у входа в больницу такси и назвала адрес матери.
«Все кончено», — вновь подумала она, сидя на заднем сиденье и глядя в окно, как мелькают улицы. У нее появилось чувство, что она их видит в последний раз.
Все кончено.
Старуха, которая жила на первом этаже и постоянно маячила у окна, выглядывая из-за занавески, вероятно, тоже это знала. Во всяком случае, ее совсем не смутило появление Ванды у нее под окном.
Может быть, это и есть та самая соседка, которая?..
Ванда почти бегом взбежала на второй этаж и своим ключом открыла дверь. Ключ она тайно спрятала от матери, когда окончательно покидала эту квартиру. Если бы у матери возникло хоть малейшее подозрение на этот счет, она бы уже сто раз сменила замок.
Но замок, как и квартира, был прежним. Здесь Ванда выросла и жила до тех пор, пока не стало совсем невмоготу. Пока не наступил период, когда она предпочитала оставаться на ночь у друзей, лишь бы не возвращаться домой, хотя отдавала себе отчет, что так обычно бывает, когда тебе пятнадцать, а не тридцать.
С тех пор почти ничего не изменилось, кроме одного: она все-таки нашла способ устроить свой быт, хотя и весьма скромно, а вот все друзья куда-то исчезли. Однако Ванда не смогла бы ответить на вопрос, была ли связь между этими событиями.
И вдруг она сообразила, что, в сущности, хорошо знает старуху с первого этажа. Она помнила ее еще с прежних лет, хотя сейчас та выглядела ужасно старой. Ванда также вспомнила, что у старухи была дочь, которая жила с ней, и их часто видели во внутреннем пространстве между домами, где они якобы ревностно охраняли некие клумбы с цветами, из-за которых постоянно устраивали всем жильцам скандалы. Дочь была значительно старше Ванды, из-за чего наравне с матерью была похожа на старуху, и именно она вынудила Ванду в панике покинуть «родное гнездо», как она насмешливо называла свой дом.
Воздух в квартире был затхлым, чувствовалось, что ее давно не проветривали. Все было таким, каким она помнила, только обветшалым, словно у всего истек срок годности. Признаки жизни ощущались лишь в кухне и спальне. Гостиная и бывшая комната Ванды тонули в полумраке. Шторы были плотно задернуты, и нечем было дышать. Ванда попыталась зажечь свет, но не смогла: лампочки везде отсутствовали. Наверное, мать использовала их как запасные, когда перегорали лампочки в других комнатах. Пахло пылью и тленом. Время здесь давно остановилось и потихоньку начало испаряться. Ванда вспомнила, как мать ругалась по поводу телевизора. После многочисленных намеков и скандалов она все-таки смогла вынудить Ванду перенести телевизор из гостиной в кухню. Телевизор был старым и весил, наверное, полтонны. Ванда не смогла в одиночку даже сдвинуть его, не говоря уже о том, чтобы поднять и перенести в другую комнату. Она хотела было позвать друзей, но постеснялась пригласить их в дом, ей было стыдно, что они увидят, где и как она живет. Она никогда не считала эту квартиру своим домом, куда с легким сердцем можно пригласить гостей, как это делали все нормальные люди. В итоге пришлось прибегнуть к помощи одного ужасно неприятного соседа, которого потом в награду она должна была целый вечер поить пивом в соседней забегаловке.
