Книг было восемь, и Ванда мысленно поблагодарила Евдокию Войнову за то, что она решила предоставить ей всего лишь четверть творчества ее мужа. Три томика были довольно тоненькими, да и в остальных было не более двухсот пятидесяти страниц. Ванду порадовало это открытие, но потом она вспомнила о другой тонкой, но кошмарной книге «Кровавый рассвет». Разумеется, количество страниц ничего не означает, как и количество написанных книг. Вопрос только в одном: можно ли из них узнать что-то по-настоящему существенное.

Она положила книги на заднее сиденье, при этом из одной из них, «Свет», выпал небольшой, свернутый пополам листок величиной с визитную карточку. Ванда подняла его и развернула. Это была записка от Евдокии Войновой. На миг мелькнула мысль, что это, может быть, любовная записка, но послание было самым обычным: «Попрошу вас вернуть мне книги сразу же после того, как вы их прочтете. И пожалуйста, будьте с ними поаккуратнее. Е.В.».

Ванда смяла записку и, не обнаружив поблизости урны, сунула ее в карман.

«Глупая гусыня, — подумала Ванда. — Сначала навязала мне эти книги. Потом попыталась навязать мне себя, а теперь еще и условия ставит, словно я просила у нее бездарные сочинения ее мужа».

Но с другой стороны, Евдокия Войнова, как и Настасья Вокс, наверное, считала, что в книгах содержится какая-то особая истина об их авторе, которую иным способом невозможно ни уловить, ни описать. Ванда понятия не имела, что это за истина и где ее искать, поэтому, возможно, и не смогла открыть ее в романах Гертельсмана. Но тот был нобелевским лауреатом и потому, наверное, мог более искусно замести следы, чем автор, почти неизвестный, каковым, по ее мнению, являлся покойный Войнов. Она не жаждала поскорее начать читать его книги, но, придя в себя после воздействия книг Гертельсмана, чувствовала в себе силы хотя бы ознакомиться с книгами перникского литератора.

Однако это не могло развеять ее подозрения в том, что оба автора, скорее, глубоко запрятали что-то в своих произведениях, нежели попытались раскрыть истину.

Впрочем, один из них уже покойник.

А второй…

* * *

Первое, что испытала Ванда при виде Моники Серафимовой, когда та открыла ей дверь, было чувство разочарования. Хотя Стоев договорился о визите еще пару дней назад, женщина, которая встретила Беловскую на пороге, выглядела настолько испуганной и растерянной, что Ванда даже подумала, а не перенести ли разговор на другой день. Бледное, почти бесцветное лицо излучало болезненное напряжение. Она была одета в узкие джинсы и широкую растянутую кофту зеленого цвета, которая не могла скрыть ее ужасающую худобу. Создавалось впечатление, что женщина вечно недоедает. Белокурые непричесанные волосы до плеч выглядели давно немытыми. Поймав взгляд Ванды, Моника попыталась улыбнуться, хотя улыбка вышла кривой.

— Извините меня за мой вид, но с тех пор, как это случилось, я не хожу на работу… Взяла несколько дней отпуска. Всё меня раздражает. А люди… Мне кажется, все знают… что я…

Она замолчала и потупилась. Пальцы нервно теребили слишком длинные рукава кофты.

«Если бы не такой помятый и запущенный вид, — подумала Ванда, — она выглядела бы лет на десять моложе».

— Заходите, — наконец, предложила она Ванде после того, как продержала ее несколько минут на пороге. — Сын в школе, так что нам никто не станет мешать.

Ванде вдруг представилось, что эта женщина вся соткана из влажного, холодного тумана, сквозь который даже самые обычные слова с трудом пробивались наружу.

Они вошли в крошечную кухню, залитую солнечным светом. Она казалась какой-то безликой, хотя и очень уютной. На столе стоял горшок с цветущей геранью. Ванда подумала, что Асен Войнов, наверное, любил проводить здесь вечера, даже, возможно, сидел на стуле, на который сейчас уселась она. Моника Серафимова устроилась на холодном радиаторе центрального отопления и постаралась поплотнее закутаться в кофту. Она ничего Ванде не предложила, да ей и не хотелось. Женщина выглядела измученной и была похожа на рано состарившегося ребенка.

Но разговор так или иначе нужно было провести. Инспектор Беловская не могла ждать, пока скорбь утихнет и слезы высохнут. Это не по ее части. К тому же она привыкла вторгаться в жизнь людей без особого рвения, а только по долгу службы, стараясь не касаться частной, как правило, грязной стороны, которая многим могла бы показаться интересной. Может быть, ее собственная жизнь и была лишена каких-то знаковых событий именно потому, что она всегда старалась подстроиться под чью-то чужую историю — как правило, суровую, невероятную и отталкивающую, словно вырезанную из газеты.

Однако история этой женщины была самой что ни на есть заурядной — настолько скучной и обыденной, что даже та трагедия, с которой ей пришлось столкнуться, казалась мелкой и неубедительной.

— Мне никогда не доводилось разговаривать с полицией, — наконец, вымолвила Серафимова. — Я даже не знаю, что говорить.

— Я буду задавать вам вопросы, — успокоила ее Ванда. — Вы мне будете отвечать, а попутно, если вспомните, добавите что-нибудь еще.

— Знаете, я вообще ничего не соображаю, в голове полная каша. Мне очень хочется сына куда-нибудь отправить хоть на несколько дней, чтобы эта обстановка на него не действовала, но некуда, да и не к кому.

Ванда внимательно посмотрела на нее. Было видно, что Серафимова не выпрашивает жалости. Наверное, как мать-одиночка она нашла свой способ справляться с жизнью, и Асен Войнов играл в ней очень важную, может быть, даже главную роль. Моника Серафимова меньше всего была похожа на женщину, которой было бы интересно играть роль чьей-то любовницы. А по сравнению с Войновой она выглядела незаметной, серой мышкой.

«Да что я знаю о любви», — вздохнув, подумала Ванда, стараясь прогнать из памяти какое-то смутное воспоминание, которое коварно пыталось овладеть ее мыслями.

Ее собеседница несколько успокоилась, взгляд светлых глаз прояснился. Все-таки, у нее есть ребенок. И мир не рухнул. Только немного накренился. Совсем немного.

— Какие отношения связывали вас с Асеном Войновым?

— Мы были друзьями.

Она сказала это, не задумываясь. Было видно, что вопрос ее совсем не смутил, а ответ, скорее всего, она сформулировала давно, на тот случай, если ее кто-то спросит.

— Только и всего?

— У нас были близкие отношения. Вероятно, вы это знаете, в противном случае, вы бы сейчас здесь не сидели. Но прежде всего мы были друзьями.

— Расскажите мне поподробнее. У вас бывали ссоры? Он говорил вам, что ему кто-то угрожает? Или у него были проблемы? Враги? Может быть, у него были долги?

— Нет, мы не ссорились. В сущности, мы знакомы лет шесть, но вместе мы три года. То есть, были… Я работала кассиром в одном экспериментальном театре, где он был драматургом. Потом театр прогорел, и я осталась без работы. Вы же понимаете — с ребенком и все такое прочее… Асен нашел мне работу в мэрии. Да что там говорить, он просто устроил меня на работу. Так у нас все и началось. Сначала я пыталась убедить себя, что пошла на это потому, что иного способа отблагодарить его у меня не было. А потом привязалась к нему. Да, мы любили друг друга. Ну и что… А может, любви и не было… Да какое это имеет значение? Он приходил ко мне, потому что чувствовал себя несчастным. Он был, как все мы: ищем что-то, а что — не знаем. Но, по сути, он был иным. Он знал, чего хочет, но также знал, что никогда этого не найдет. Асен пытался найти это в собственном творчестве, но с каждой следующей книгой становилось все хуже и хуже, пока он окончательно не отказался от поисков. Не спрашивайте меня, чего он искал, потому что я не знаю. Часто мне рассказывал, делился своими мыслями, я понимала его, все мне было ясно, пока он говорил, но потом, когда я пыталась объяснить это себе в его отсутствие, у меня ничего не получалось. Я даже мысли свои не могла направить в нужное русло, не говоря уже о словах. Я закончила среднюю школу, причем с приличными оценками, но солгу, если скажу, что у меня остается время для чтения. Хотя в молодости я любила читать, особенно любовные романы. Асен мог своим присутствием, словами, которые он произносил, так тебя завести, так подтолкнуть твое сознание, что ты спокойно преодолевал все барьеры, даже не заметив этого. Это был единственный мужчина в моей жизни, с которым я чувствовала себя интеллигентной, словно и я знала то, что знал он — я могла быть ему ровней. Если бы только он не был таким несчастным. С одной стороны, у него ничего не получалось, он не мог писать, а с другой, та женщина высасывала из него все силы, он не мог свободно вздохнуть, постоянно чувствовал себя как выжатый лимон. Сущий вампир!