— Это, наверное, мастер. Просто я не заметила, как прошло время. Подождите меня, если не торопитесь. Я потом вас провожу.

Ванда услышала, как входная дверь открылась и раздался мужской голос. Войнова что-то ему ответила, и голоса тут же стихли. Разговор как бы растворился в тишине дома. Хозяйка вышла наружу, притворив за собой дверь.

Ванда вернулась в кабинет. Женщина внизу смущала ее и вызывала беспокойство. Она все время пыталась вовлечь ее в такую жизнь, которая вызывала неприязнь, и Ванда изо всех сил сопротивлялась, стараясь остаться в стороне от нее, хотя с профессиональной точки зрения ей нужно было поступить как раз наоборот. Но Ванда никак не могла с точностью определить, чем вызвано это ее сопротивление, от чего оно пыталось ее предостеречь и что подсказать. А ведь она считала, что всегда может угадать, когда можно не обращать внимание на свои реакции, а когда стоит к ним прислушаться. Сейчас, однако, ее обуревали противоречивые чувства. Она была уверена только в одном: ей хотелось немедленно покинуть этот дом, какой бы привлекательной ни казалась его отремонтированная, глянцевая внешность. Правда, Ванда отдавала себе отчет в том, что это, скорее всего, объясняется неприязнью не столько к дому, сколько к его хозяйке. Войнова явно из тех, кто умеет оказывать воздействие на окружающих. Она так могла обаять собеседника, что он начинал чувствовать себя обязанным принять ее сторону в каком-то туманном деле, о котором не имел никакого понятия. Но это было ее дело, ее жизнь, о которых она распространялась с той же щедростью, с какой угощала кофе и печеньем. Ванда была убеждена, что откровенность Войновой, в которой сквозила явная преднамеренность, предназначалась не только полиции. Просто ей хотелось создать у собеседника впечатление о себе, как о волевой и откровенной женщине, и ей удавалось этого достичь так, как она считала нужным. Хотя Ванда не была уверена, что ее сомнения оправданны. Просто ей хотелось поскорее уйти отсюда, забраться в машину и, следя за дорогой, понемногу освободить мысли от эмоционального напряжения и направить их в привычное русло.

«Раз ее манипулятивное воздействие на полицейского столь сильно, — подумалось Ванде, — представляю, что она делает с мужчинами».

Она вспомнила, как ей неудержимо захотелось обнять и утешить Войнову, когда та расплакалась. В тот момент Ванда твердо решила, что не сделает этого, потому что обнимать совсем незнакомую женщину и сочувствовать ей не входит в ее обязанности. И пусть бы это было простым выражением сочувствия, все равно Ванда считала его неприемлемым. Но даже в то короткое время, которое Ванда провела с Войновой, той удавалось очень ловко манипулировать ею, да так, что Беловская с готовностью откликалась на все ее вопросы, просьбы и желания.

«Просто есть такие люди», — уже в который раз с тех пор, как она переступила порог этого дома, сказала себе Ванда, при этом отметив, что ее констатация с каждым разом звучит все более неубедительно. А может быть, все ее подозрения абсолютно беспочвенны, и она просто несправедлива к вдове?

Может быть, та и вправду страдает? Причем намного сильнее, чем демонстрирует это?

Ванда вернулась в кабинет писателя и подошла к письменному столу. На нем ничего не было — ни компьютера, ни даже какой-нибудь старомодной пишущей машинки на тот случай, если Войнов не признавал технических новшеств нашего времени. Стояла лишь огромная фарфоровая чашка, куда были засунуты несколько ручек, а также черно-белая фотография Войновой. На ней Евдокия Войнова, молодая, с распущенными волосами, дерзко, торжествующе улыбалась, прислонившись к стволу дерева.

Интересно, кто ее фотографировал — сам Войнов или кто-то другой? Во всяком случае, фотография была засунута в совсем новенькую рамку, на которой не было ни пылинки.

Все ящики стола оказались пустыми.

Ванда подошла к окну и выглянула во внутренний двор, утопавший в буйной весенней зелени.

Ей больше нечего здесь делать.

Она вышла из кабинета и направилась вниз по лестнице. Навстречу ей уже поднималась Войнова, и они почти столкнулись, оказавшись лицом к лицу. Войнова была выше Ванды. Платье без рукавов оголяло гладкие, белые плечи, а под мышкой Ванда заметила предательское пятнышко пота. От Войновой исходил сильный, терпкий запах. Но не духов — чего-то необъяснимого, перед которым трудно было устоять.

— Мне нужно идти, — сказала Ванда.

— Я вас провожу, — ответила Войнова, но не сдвинулась с места.

Ванда и не заметила, как маленькие губы Войновой страстно впились в ее губы, лишь ощутила на языке жгучий, горько-сладкий вкус выпитого кофе…

14

Хотя она отлично знала, что алкоголь не помогает, а всего лишь усугубляет ощущения, Ванда продолжила пить и остановилась, лишь когда ее повторно вырвало в туалете, и гнетущее чувство, что она не доживет до утра, наконец, отступило.

Она не помнила, как вернулась в Софию, не помнила даже, как купила самый дешевый коньяк на последние деньги, оставшиеся от тех, которые ей дал взаймы Крыстанов.

Она взглянула на себя в зеркало. На нее смотрело чужое, подпухшее, лицо, из уголка рта стекала тоненькая струйка слюны, от которой во рту было горько.

Ванда спустила после себя воду, кое-как добрела до гостиной, рухнула на ковер и заплакала. Она чувствовала себя ужасно, на спине выступил холодный пот…

Ей показалось, что Генри внимательно наблюдает за ней сквозь стекло террариума под призрачным светом кварцевой лампы, словно смотрит на нее издалека, из другого мира, который отстоит от нее на тысячи километров.

Она забыла накормить его, к тому же холодильник был пуст.

Ванда перевернулась на спину, раскинула руки и ноги в стороны, закрыла глаза и попыталась восстановить в памяти случившееся.

По сути, ничего не случилось.

Просто Ванда ответила на поцелуй той женщины, даже не прикоснувшись к ней. А потом бросилась бежать, да с такой быстротой, что забыла взять книги писателя Войнова, которые так и остались на журнальном столике в пустой гостиной. Может быть, Евдокия Войнова и попыталась ей что-то сказать, но Ванда не помнила.

Она только запомнила горько-сладкий вкус во рту и панику, охватившую ее. Паника, сменилась болезненным усилием, направленным на то, чтобы вовремя остановиться и не переступить черту.

Черту, отделяющую от чего?

В голове стучал молот, больно отдаваясь в ушах. Коньяк разливался в груди, мешая дышать. А ведь она даже не допила бутылку до конца. Ванда прижала руки к груди, стараясь унять сердцебиение, от которого пульсировало в горле.

Ей нечего корить себя и чего-то стыдиться, потому что ничего не случилось.

Просто никогда прежде она этого не делала.

Перед глазами продолжало маячить белое плечо Евдокии Войновой и мокрое пятнышко пота под мышкой.

Ванда и сейчас могла быть там, если бы не испугалась и не убежала.

Было бы ей легче, если бы она была мужчиной? Ведь для мужчины это естественный ход событий. Потом всегда можно оправдаться, что вдова искусно соблазнила его. И это было бы почти правдой.

Ванда тоже чувствовала себя соблазненной, но ощущала это скорее как отягощающее ее вину обстоятельство, а не как оправдание.

Войнова была выше и худее Ванды. Несмотря на то, что она была старше, наверное, тело у нее было более ухоженное. Ванде было бы стыдно раздеться перед ней. Хотя она могла бы обладать ею и одетой, ведь мужчины иногда так делают. И кто знает, возможно, это только усилило бы удовольствие.

Обладать… Ну и слово…

Ванда никогда не произносила таких слов. Это все от чтения. А может, просто изменилась ее точка зрения…

Игуана продолжала задумчиво наблюдать за ней из далекой пустыни, и Ванде стало еще совестнее. Она ничего не сделала, и ничего не стала бы делать — ведь она хорошо себя знала. От всей этой истории осталось бы чувство стыда да возбужденное воображение, которое продолжало бы ее мучить, по крайней мере, еще несколько дней.