В нем было что-то обнадеживающее.

Ванда пила коньяк, ибо ничего другого у нее не было. Понемногу отпивала прямо из бутылки, которую достала пустой наполовину, но утром нашла у кровати полностью опорожненной.

А потом вдруг наступила суббота и началось то будущее, о котором Гергинов вещал накануне.

Машин на автомагистрали почти не было, к тому же она была открыта, так что Ванда добралась до Малиново очень быстро. В восемь она уже въезжала в село. Площадь, как и прежде, была пустой. Для очистки совести Ванда постучалась в закрытую дверь мэрии, после чего отправилась в корчму. Вчерашних старцев не было, корчма тоже еще не работала, а без клиентов она выглядела, как и все постройки вокруг, которые, наверное, уже и не помнили, когда в них ступала нога человека.

Ванда направилась к магазину, заметив его метрах в пятидесяти отсюда. На двери висело расписание. В нем указывалось, что выходной день — воскресенье. И, как сказал Стоян, магазин открывался в восемь.

Однако сейчас он был закрыт. Ванда обошла вокруг, но никого не увидела. Потом вернулась на площадь и подогнала машину к магазину, решив подождать. В конце концов, времени было достаточно. Стоян мог быть необязательным человеком и не настолько уж точным. По сути, она и не успела составить о нем мнение, хотя он мог бы оказывать значительное влияние на стариков, потому что, за исключением мэра, был здесь самым молодым, да к тому же держал корчму и магазин. Иными словами, если в Малиново существовала какая-нибудь социальная жизнь, то Стоян был ее столпом.

Но не это было главным. Как правило, то же самое можно сказать о любом сельском корчмаре. И если бы Стоян целенаправленно, как считала Ванда, не обмолвился, что знает намного больше, чем старцы, которые полунамеками пытались ей что-то сообщить, она бы вообще не стала его снова искать.

Из глубины боковой улицы, ведущей к верхнему кварталу, послышался мощный рев мотора. Через секунду на площадь выскочила большая черная машина. Резко развернувшись, она исчезла в клубах пыли по направлению к выезду из села. Все произошло очень быстро, к тому же далеко от нее, но Ванде показалось, что машина была марки «ауди». Однако номер она не успела разглядеть, увидела лишь две буквы СА.

У нее почти не было сомнений, что черное «ауди» и те два внедорожника, которые она успела заметить на дне карьера накануне, каким-то образом связаны. В таком селе, как Малиново, по-другому просто быть не могло. Может быть, и Стоян с этим как-то связан, кто знает. В противном случае Ванда просто не могла себе представить, что здесь делать браткам.

Она только собралась позвонить Стоеву, как в боковое зеркало увидела пожилую женщину в коричневой кофте и белом платочке.

Ванда вышла из машины и подождала, пока женщина подойдет поближе. Та бросила на нее такой же недоверчиво-любопытный взгляд, как и старики в корчме, немного поколебалась и пробормотала нечто вроде приветствия. Потом опасливо толкнула дверь магазина.

— Закрыто, — сообщила ей Ванда. И так как факт был налицо, ее сообщение прозвучало по меньшей мере нелепо.

— Но почему? — удивилась женщина и вновь толкнула дверь.

— Не знаю. Может быть, Стоян заболел?

— Ну да… Он никогда не болеет. Что-то другое случилось…

— А он где живет?

Женщина смерила ее подозрительным взглядом. Ее лицо под белым платком, темное и морщинистое, походило на какую-то ритуальную маску.

— А ты, случаем, не полицайка?

— Она самая, — кивнула Ванда, сделав попытку улыбнуться, но у нее не получилось. Эта местная слава ее не радовала. Наоборот, ей стало казаться, что жители Малиново пытаются что-то от нее скрыть.

— Стоян здесь не живет. Внизу его ищи, в Пернике.

— А, значит и он, как ваш мэр.

— Да, они дружки, интерес у них общий. Мэр ему разрешил открыть и корчму, и магазин. За это Стоян ему платит. Так говорят.

— А мэр ваш где?

— Откуда мне знать… Наверное, и он в городе. Ну ладно, пойду я. Работы много…

— А те дорогие машины, что ездят по селу, они чьи?

Женщина пожала плечами.

— Знать не знаю. Я никаких машин не видела.

— Как же не видела! — возмутилась Ванда. — Да только что одна пронеслась. Во-он, по той улице… Ехала из верхнего квартала… К кому они туда ездят?

— Ничего не знаю. — Женщина махнула рукой и повернулась спиной. — Ничего не знаю. Пойду я. Дел много…

Ванда проводила ее взглядом и увидела, как в конце улицы старуха поравнялась с молодой цыганкой, которая держала на руках маленького ребенка.

«Будущее», — сказал Гергинов.

Для него это было просто очередное политическое обещание.

«Пошел к черту», — ответила ему в уме Ванда.

Она совсем забыла, что сегодня суббота.

Инспектор Стоев почти сразу ответил. Он тоже был на работе, и инспектор Беловская отправилась в Перник.

«Вот, еще один трудоголик», — подумала она с горечью, хотя была уверена, что Стоеву, как и ей самой, просто нечего делать дома.

Первое, что бросилось ей в глаза, это то, что его кабинет был лучше их с Крыстановым кабинета. Он был вдвое больше, но несмотря на это, в нем стояло всего два письменных стола. Мебель была совсем новой, хотя и скромной, и единственным украшением белых стен был традиционный портрет Апостола^[1]. Точно такой же портрет висел в кабинете ее шефа и в кабинете Гергинова. А также он украшал стены каждого полицейского управления страны. К счастью ее современников, серийный Апостол безмолствовал, в противном случае значительная часть деяний современной Системы вряд ли стала бы возможной.

Стол Стоева располагался как раз под портретом, и Ванде стало интересно, что это: специально выбранный начальнический эффект или случайность. Хотя инспектор Стоев был достаточно опытным профессионалом, чтобы полагаться на случайность.

«Амбициозный», — отметила Ванда.

Унылый индустриальный пейзаж, видневшийся из его окна на третьем этаже, был вполне приемлем. По сути, такая упадническая эстетика сильно импонировала Ванде. Она попыталась вспомнить, что видно из окна ее собственного кабинета, и не смогла.

Людей, как гомункулов, в целом она могла разделить на две категории: преступники и жертвы. Если не реальные, то хотя бы потенциальные. К тому же с годами инспектор Беловская уверилась в том, что несостоявшиеся жертвы так же несчастны, как и несостоявшиеся преступники. И хотя твердой позицией ее профессии было то, что преступление — это результат личного и осознанного выбора того, кто его совершает, Ванда видела в жизни достаточно, чтобы прийти к убеждению, что порой в роли преступника или жертвы гораздо более предопределенности, чем в какой-либо иной человеческой роли.

Наиболее тяжкой была предопределенность совпадения обеих ролей у одного и того же человека.

Даже наиболее пострадавшая жертва была просто жертвой. Но даже самый примитивный преступник представлял собой целую вселенную, которую ей и ее коллегам приходилось разгадывать до конца, пусть и с риском узнать в ней себя.

«Если бы мы не были так похожи друг на друга, — подумала Ванда, — ни один из нас, наверное, ничего бы не раскрыл».

Грусть, вспомнила она. Конечно же, грусть…

И, не задумываясь, по привычке стала записывать в телефоне: цветок, забытый в книге.

— Что? — переспросил Стоев.

На секунду она забыла, что в комнате не одна.

— Извини, просто надо быстро послать сообщение.

Стоев пожал плечами. Столичные коллеги придерживались каких-то своих привычек, которых он не понимал и мог только радоваться, что ему было совсем необязательно их понимать. Да еще эта Беловская с ее странностями… Он нисколько не сомневался, что ему было бы очень непросто, если пришлось бы с ней работать.

Ванда нажала «сохранить», и стихотворение было готово. Написав слово «книга», она снова вспомнила о «Кровавом рассвете» и «Бедняках». Разумеется, она имела в виду совсем иную книгу — не столь безжалостную и тяжелую по отношению к читателю, а такую, которую человек с удовольствием может постоянно перечитывать.