Улица была изъедена многочисленными канавками, по которым текли сточные воды, и порой невозможно было не ступить в них. Кроме детей и тощих собак, Ванда заметила грязного худосочного поросенка, который время от времени пронзительно визжал. Здесь начиналось цыганское царство. Самые маленькие тут же окружили ее, оглушив криками. Взрослые выползали из своих хибар, глядя на нее с тем же подозрением, с каким встретили ее в корчме. Она не могла разговаривать со всеми, а потому решила поискать того парнишку и его мать, с которыми ей довелось беседовать накануне. Помнится, тогда цыганка орала на нее, как бешеная, и проклинала, но Ванде удалось подкупить ее последними сигаретами.

Ей пришлось трижды спрашивать, пока, наконец, враждебно настроенные жители цыганского квартала объяснили, где их найти. Впрочем, когда Ванда дошла до нужного ей дома, мать того парня уже поджидала ее.

Ванда представилась, даже показала служебное удостоверение, но оно не произвело на цыганку никакого впечатления. Скорее всего, она была неграмотной, но даже если и умела читать, это никоим образом не помогло бы ее умилостивить.

Оказалось, что Янко и того, что постарше, который приходился ему двоюродным братом, в полиции все-таки поколотили, или, по крайней мере, так они утверждали. Ванда хотела с ним поговорить, но мать ее не пустила, сказав, что его нет. Не разрешила даже зайти за проволочную ограду, окружавшую полуразрушенный барак, в котором жила семья. Кроме того, допросы полицейских разозлили цыган, подняв в квартале градус напряжения, и сейчас Ванда особенно остро ощутила это на себе.

Оставаться здесь долго было небезопасно.

В конце концов, она не смогла придумать ничего другого, кроме как вновь угостить цыганку сигаретой. Ванда достала из кармана пачку, вытряхнула себе одну, остальное протянула цыганке. Бросив на Ванду свирепый взгляд, та, тем не менее, пачку взяла и опустила ее в бездонный карман рваного передника. Цыганка напоминала некое языческое божество, принимающее это ничтожное подношение не потому, что готово усмириться, а просто потому, что так полагается.

Ванда закурила и поднесла зажигалку к сигарете цыганки. Цыганка сильно затянулась, и почти сразу выпустила из ноздрей два густых клубка дыма.

— Этого человека… ну, убитого… вы когда-нибудь раньше здесь видели?

Цыганка отрицательно покачала головой.

— Уверены?

Цыганка вновь бросила на нее острый взгляд из-за густой дымовой завесы.

— Чего вы все нас спрашиваете? Чего ты своих не спросишь, болгар?

— Их я тоже спрашивала, — спокойно ответила Ванда. — И они сказали то же самое.

— И сейчас ты пришла к нам… Потому что мы — цыгане? За все мы вам виноваты!

— Пришла, потому что у меня работа такая — задавать вопросы. И не только вам, а всем. Ведь нужно же установить правду!

— Какую правду? — не успокаивалась цыганка. — Вашу или нашу?

— Правда только одна, когда речь идет о преступлении. Об убийстве…

— Это ты так думаешь.

— А как думаешь ты?

— Не знаю, — ответила цыганка, бросив окурок в грязь и втоптав его босой пяткой. — Я — женщина простая, не ученая, как ты. Потому, лучше спроси у своих. Спроси их снова…

Она повернулась к Ванде спиной и направилась к своей развалюхе. По дороге что-то гневно прокричала маленькому, совсем голому ребенку, который барахтался в мусоре. Ребенок выкрикнул что-то в ответ и неуклюже заковылял к ней на грязных кривых ножках.

Ванда развернулась и пошла туда, откуда пришла. Село уже не казалось ей привлекательным в своем предсмертном ренессансе. Позади гнилой прелести разрухи проглядывал совсем иной микромир. Он напоминал полный гноя нарыв, который был готов прорваться в любую минуту. И это, если случится, никому не принесет облегчения.

Цыганский квартал располагался на горном склоне, и чтобы попасть в него, Ванде пришлось подняться вверх, а теперь предстояло спуститься на равнину. Со склона открывался вид на заброшенный карьер, который был похож на кратер, образовавшийся из-за столкновения с метеоритом или из-за какого-то иного природного бедствия. Трудно было себе представить, что кому-нибудь в здравом уме могло прийти в голову вырыть в земле подобную яму, неважно с какой хозяйственной целью. Небольшой запас древесного угля был давным-давно исчерпан, а потому не мог служить оправданием существованию этой ямы. Недалеко от карьера располагалась небольшая каменоломня, которая на фоне кратера выглядела просто игрушечной. Ванда попыталась себе представить, какой была местность в прошлом, до того, как человеческая рука нанесла ей эти уродливые раны, и не смогла. Наверное, сначала были заросли малины, потом уголь, а теперь нет ничего.

Однако внизу, на дне карьера, явно находились люди. Два внедорожника остановились в конце спиралевидной трассы, которая вела из кратера наверх. Но людей видно не было.

«Опять какие-то братки, — подумала Ванда. — Интересно, что они здесь ищут?».

Дорожка, по которой ей пришлось спускаться, вся была изрыта потоками талой воды, стекавшими вниз после таяния снега.

А может быть, последнее, что видел писатель Войнов, прежде чем навсегда покинул этот прекрасный божий мир, и был именно этот карьер.

Солнце несколько подсушило остатки шлака, которым была присыпана дорожка, и ноги Ванды с каждым шагом поднимали маленькие облачка пыли.

Хорошо, что она успела сменить обувь, оставив туфли на каблуках дома. Теперь ей легко шагалось по неудобной дорожке. Скорее всего, никто из стариков, с которыми она познакомилась в корчме, не жил в верхнем квартале, иначе трудно себе представить, как они добираются домой по склону, особенно после того, как пропустят несколько стаканчиков ракии.

Возле внедорожников по-прежнему никто не появился, хотя они и продолжали там стоять.

У одного из дворов нижнего квартала сидела на стуле женщина и вязала. Она взглянула на Ванду и приветливо улыбнулась. Ванде вдруг показалось, что она поджидала именно ее.

Ванда помахала ей рукой и громко крикнула, как это было принято в селе:

— Добрый день!

Женщина кивнула, потом поднялась со стула и жестом пригласила в дом.

Ванда открыла калитку и вошла во двор.

Он оказался ухоженным. Грядки были тщательно вскопаны и издалека пахли свежей землей. Фруктовые деревья выпустили почки, некоторые из них уже зацветали, а среди них группками пышно цвели тюльпаны, нарциссы и колокольчики.

Это был обычный сельский двор с обычным домом, но было видно, что о нем с большой любовью и старанием тщательно заботились.

— Заходите, заходите, — не переставала повторять женщина, идя следом за Вандой по узкой тропинке, вымощенной плиткой.

Ванда протянула ей руку, и, представившись, коротко объяснила, зачем она в селе. Женщина широко улыбнулась, сразу попросив называть ее бабушкой Радкой, а потом сказала:

— Наконец-то увидели в нашем селе полицию, может, теперь вздохнем посвободнее.

Ванда не спросила ее, докучают ли ей цыгане, потому что наперед знала ответ. Вместо этого поинтересовалась, с кем живет женщина.

Оказалось, что бабушка Радка живет одна с тех пор, как ее муж погиб при аварии на шахте. Но не в карьере, а в большой шахте, которая находится в двадцати километрах отсюда. В свое время там работало почти все мужское население села. Многие оставили там здоровье, потеряв кто руку, кто ногу. А некоторые вообще отправились на тот свет.

— Что было, то прошло, — сказала женщина, и Ванда заметила, что ее глаза за стеклами очков покраснели. Потом они пили кофе, и бабушка Радка подробно рассказала ей о внуке, у которого свой бизнес в городе. Женщина так увлеклась, что Ванде пришлось прервать ее, чтобы, в свою очередь, задать вопросы.

Да, старая женщина слышала об убийстве, и ей было очень жалко убитого. Но она его не знала, и в последнее время не замечала в селе ничего необычного. Впрочем, а что можно назвать обычным? Ведь с тех пор, как здесь поселились цыгане…

Ванде вновь пришлось прервать ее, чтобы задать несколько рутинных — то есть бесполезных — вопросов. Наконец, поблагодарив за кофе, Ванда распрощалась.