Наверное, номер Гертельсмана, в котором время остановилось, — а может быть, его никогда там и не было, — все еще не занят.

И вдруг Ванда вспомнила о чемодане Гертельсмана, который лежал у нее в багажнике. Может быть, все-таки стоит отвезти его на экспертизу, поколебалась она. Хотя сегодня уже поздно, да и в конечном результате она была уверена. Что из этого? Все равно, Гертельсман уже никогда не станет его искать. Ведь Настасья забрала все его вещи, зачем ему чемодан? Даже если ему повезет, и он когда-нибудь покинет эту страну, вряд ли вообще вспомнит о чемодане.

Но Ванду чемодан определенно интересовал — не как вещь, а с точки зрения того, почему его оставили. Настасья Вокс, по всему видно, была практичной женщиной, но, может быть, имелась и какая-то другая причина?

Ванда завела мотор и рванула с места.

Генри встретил ее с демонстративным безразличием. Ванда понимала, что он не может прыгнуть на нее и радостно махать хвостом, подобно псу, да и предоставлять ему такую возможность было, по крайней мере, небезопасно. Но в другой раз он выражал ей какие-то чувства, которые Ванда была склонна принимать как радость. В последнее же время он встречал ее подчеркнуто равнодушно. Сидел в террариуме, глядя в сторону, словно ее не было в комнате. Она и без того не знала, что с ним делать, когда он вырастет. А все говорило о том, что он станет очень большой ящерицей. Может, это и хорошо, что он ее не любит? Легче будет расставаться. Хотя Ванда не имела представления, как поступают люди с игуанами, которые их не любят.

Как обычно, она накормила его и включила кварцевую лампу. Возможно, так она нарушала ему дневной ритм, но более благоприятного режима она не могла ему предложить. На этот раз Генри не проявлял агрессии, но и былой доверчивости с его стороны она тоже не ощутила. Ей пришло в голову, что наверняка он чувствует себя одиноким. Она присела перед террариумом, чтобы ящерица могла видеть ее лицо. «Я ведь тоже нередко чувствую себя одинокой», — сказала она ему.

Генри моргнул несколько раз, но не было видно, что он особенно растроган.

«Но ведь это не может быть причиной относиться плохо к тебе или к кому-то другому. Просто такова жизнь».

Ящерица продолжала не реагировать, ничем не выказывая, что она поняла, что ей хочет сказать Ванда.

Ванда разочарованно пошла на кухню и открыла холодильник. Поизучав несколько секунд его пустоту, она закрыла дверцу, включила чайник и закурила.

Ожидание приводило ее в ярость. Ей казалось, что пока они ждут, там, где содержат Гертельсмана, может что-то произойти, а Ванда не сможет это предотвратить. Она чувствовала себя бессильной. Тот, кто должен был объявиться, не торопился раскрыть карты, предъявив самую крупную, но она уже знала, что на этот раз залогом является ощущение собственной вины, от которой она очень долго не сможет избавиться, независимо от того, чем все закончится.

Ванда включила телевизор и стала переключать каналы, пока не попала на новости. На экране промелькнул министр, которого показали в связи с каким-то другим событием. Было видно, что ему нравится говорить перед разнокалиберными микрофонами, которые совала ему под нос целая толпа журналистов. Он говорил много и с удовольствием, но ни слова не сказал о Гертельсмане. Его серьезное лицо выражало озабоченность. Говорил о каких-то других вещах, про которые Ванда вообще не стала слушать, так как уже слышала сотни раз в самых разных вариантах по самым разным поводам. Министр говорил голосом Системы — безапелляционно и вместе с тем непонятно, порой в ультимативной форме, с упреком, а другой раз — с пафосом. Наверное, потому что сказать ему было нечего.

Как только Гергинов исчез с экрана, ведущая сообщила, что новостей по делу Гертельсмана все еще нет, но полиция задействовала все свои ресурсы и поиски продолжаются.

Ванда выключила телевизор, налила себе чаю, уселась в кухне за стол и раскрыла «Кровавый рассвет». Она не помнила, на чем остановилась в прошлый раз, и, начиная с середины, стала просматривать страницу за страницей, пытаясь обнаружить нужное ей место. По сравнению с тем, что ей доводилось читать раньше, эта книга определенно была самой странной. Она непонятным образом привлекала Ванду, но вместе с тем и отталкивала, появлялось непреодолимое желание во что бы то ни стало дочитать ее до конца, а потом возникало глубокое отвращение. Ванда интуитивно чувствовала, что «Кровавый рассвет» — книга особенная, написанная непростым человеком, но никакие иные оценки в голову не приходили, как бы она ни старалась. Казалось, что книга видит в ней недостойного, неподготовленного читателя, и не торопится раскрывать свои тайны, обнажать особый, сложный стиль. То, что в ней было заперто на сто замков, так и должно было остаться недоступным для Ванды. Но так было и лучше.

Вместе с тем она не собиралась сдаваться, все еще нет. К тому же у нее еще оставалось время, правда, немного, но вполне достаточно, чтобы дочитать эту проклятую книгу. С ее страниц струилось страдание, которое невозможно было назвать фальшивым. Вся она была пропитана высокомерием, которое тоже было искренним. Ванда никак не могла понять, почему подобную беспардонность позволяет себе человек, бегущий за Смертью, словно за морковкой, привязанной к палке. Причем палку держит сама Смерть, уничтожившая всех, кто был рядом с ним.

Это не от отчаяния, не от того, что ему было, что терять, а как раз наоборот, — он надеялся выиграть. Вечность поманила его за собой уже там, среди развалин, или еще где-то, где молодой Гертельсман провел много месяцев, прячась среди нечистот. Ванда, может, и не понимала многого в книге, но истинное лицо писателя уже проступало. Ничего случайного не было. Все было собрано и тщательно исследовано, чтобы потом использовать для неясных и сомнительных целей во имя того, что, по мнению таких, как Гертельсман, называлось искусством.

«Страдание — это зеркало гения», — вдруг пришло ей в голову. Независимо от того, что он видит в зеркале, в конечном счете, он видит себя.

Эта мысль настолько ей понравилась, что захотелось ее записать. Но поразмыслив, она решила, что не может претендовать на полное авторство. Наверное, она ее где-то вычитала, и сейчас ее память, разбуженная кровью и рассветом книги Гертельсмана, услужливо подсунула ей в знак протеста против напористости нобелевского лауреата.

А дальше стало еще труднее.

У Ванды не было опыта чтения великих книг, и она почувствовала, что задыхается. В конце должно было произойти нечто страшное, гораздо более трагичное, чем просто завершение сюжета. С уверенностью можно было сказать, что герой останется в живых просто потому, что у книги не было героя. Значит, случится что-то другое.

Ванда не выдержала растущего напряжения и решила немного отвлечься. Она походила по комнате, потом вышла на балкон. Гроза окончательно ушла, но дождь еще продолжал тихо и монотонно моросить.

Ванда вдруг успокоилась. Она вернулась на кухню и вновь уселась за стол. Оставалось еще четырнадцать страниц, и она твердо решила прочитать их, не вставая. «На одном дыхании», — приказала она себе. Она проглотит их, как глотают лекарство — яд или слабительное — одним глотком. И будь что будет!

И она прочитала их разом.

И ничего не произошло.

Последняя страница была заполнена текстом до середины.

Ванде страстно захотелось выбросить тощую книжонку с балкона, но она удержалась. Вместо этого чинно закрыла томик и резким движением отодвинула его на край стола.

«Кровавый рассвет» был прочитан. А инспектор Беловская испытала гадкое чувство, что ее обманули. Ее обманул Гертельсман. Именно он и есть автор какой-то чудовищной комедии, единственной целью которой было убедить мир в том, что он гениален. И ему, судя по всему, удалось это сделать, так как мир не только убедился, но даже вручил ему премию.

Ванда не могла определить, что именно она ожидала от книги, но это явно должно было быть физическое воздействие, воплощение той неукротимой, кровожадной мощи, с которой Гертельсман на нее обрушился. И совсем не потому, что она перед ним провинилась, а потому что просто-напросто дерзнула открыть его хваленую книгу.