— А что ж хозяюшку с дочкой не кликнешь? Кажись, я не совсем чужак, и скрываться им от меня нечего.
Нравились ли Аленушке беседы с будущим свекром, об этом Фома Фомич мало заботился — достаточно было того, что они нравились ему. А что эти беседы старику нравились, это было видно по его вдруг начинавшим искриться глазам, по тем шуткам и прибауткам, которыми он начинал пересыпать свою речь.
В тот раз, о котором идет речь, Фома Фомич, прибыв в усадьбу Шестуновых, не застал дома ни хозяина, ни хозяйки.
— Раным-рано на богомолье уехали боярин с боярыней. Сказали, к обеду вернутся. Быть скоро должны, — сказал встретивший князя шестуновский холоп.
— Ладно. Обождем… — ответил князь, по-видимому, очень мало опечаленный такою вестью. — Пусть ко мне боярышня выйдет — посидим в светлице, поговорим…
Аленушка сидела в своей горенке, когда Панкратьевна доложила ей, какой гость прибыл в усадьбу и что он в светлице ее ожидает.
Боярышня поморщилась.
— Опять он, этот старик! Кабы не отец Алеши, ни за что не пошла б к нему, — промолвила она, лениво поднимаясь.
Фома Фомич встретил ее очень приветливо:
— А! Вот и раскрасавица моя! Пришла посидеть со мной, старым… Ишь, все хорошеет да хорошеет! И откуда, скажи ты мне, у тебя красота берется такая?
Боярышня только смущалась от этих слов.
— Что князь Алексей Фомич прибудет, чай, теперь скоро? — спросила она — этим вопросом она почти каждый раз начинала свой разговор с будущим свекром.
Старик досадливо сдвинул брови.
— Ты все свое! — протянул он недовольно. — Будто не о чем другом спросить.
— Да о чем же другом? Про жениха спрашиваю…
— Ну, уж и жених твой! — презрительно сказал старик.
Эти слова задели Аленушку за живое.
— А чем же он худ?
— Хоть и сын мне, а прямо скажу: вахлак! Совсем на молодца не похож. Таким ли я был в его годы! Эхма! Вспомнить любо! Да и теперь я, даром что уж пожил немало, а двух таких парней перещеголяю. Ей-ей! Хоть на травле, хоть в битве… Ты смеешься? А? Ишь какая! И не грех? А зубки-то, зубки! Что жемчужины! Нет, не такого тебе мужа надо, Аленушка, как он!
— По мне лучше не надо.
— Потому, что еще разумом ты — дитя малое. А что, к примеру молвить, за такого старичка, как я, пошла бы ты замуж?
— Да у меня есть жених, иного не нужно.
— Знаю, что есть. Ну а если б не было, так скажем, а посватался б старичок, пошла бы?
— Коли матушка с батюшкой приказали б, пошла бы.
— Ты — дочка хорошая… А по доброй воле, стало быть, не пошла?
— Слезами обливаючися под венец стала б, не токмо что…
— И напрасно, напрасно! — быстро заговорил Фома Фомич. — Со стариком счастливей была б. У молодого ветер в голове. Сегодня любит, а завтра другая приглянулась — он и разлюбил…
— Ну, Алеш… то бишь Алексей Фомич не таков! — воскликнула боярышня.
— Все они на один покрой! Да ты-то почем знаешь, что Лешка не таков? Раз всего и видела, а уж и душу его выведала. Али, может, виделась с ним? А? Тайком? Да? Где-нибудь во садочке зеленом? Что ж молчишь?
Аленушка сидела красная как кумач.
— Нет… — пробормотала она.
Князь слегка насупился:
— То-то, нет! Ох, девицы, девицы! Глаз за вами нужен зоркий! — Потом он продолжал в прежнем тоне: — А ты напрасно стариков лаешь, напрасно! Вышла б замуж за старика — не житье было б, а масляница! В парче да в бархате ходила б, пила, ела на золоте…
— А зачем мне парча да бархаты?
— Не нужно тебе нарядов дорогих? Ах ты, родная моя! Ты то подумай — теперь ты кралечка, а одень тебя в ткани золотые — прямо раскрасавицей станешь! Этакая ты красота, этакая!.. — говорил, захлебываясь, старик. — Ангел просто!.. Золоташка моя!
— Ой, боярин! — вдруг вскрикнула боярышня.
— Чего ты? Это, что я поцеловал-то тебя? Так ведь я по родству… А она испугалась! «Ой, боярин!» — кричит… Ну, как не сказать, что прелесть, а не девица? Лебедь сахарная!
Он опять потянулся было ее поцеловать, но она отстранилась.
— Не хочешь? Ну, не буду, не буду! Погоди, когда-нибудь вдосталь нацелую зато, хе-хе!
Дверь скрипнула.
— Лука Максимыч с Марфой Сидоровной прибыли, — доложил холоп.
Фома Фомич, как по волшебству, принял самый невозмутимый вид.
— Вот и отлично! Я и то их заждался!
Аленушка воспользовалась приходом слуги и убежала к себе наверх.
Вечером этого дня между Лукою Максимовичем и Фомою Фомичом был какой-то таинственный разговор, после которого хозяин, выйдя вместе с гостем из комнаты, чтоб проводить его до крыльца, как-то смущенно моргал глазами, а старый князь, распрощавшись с Шестуновым и усевшись на коня, шепнул ему:
— Пока что ничего не сказывай!
На это Лука Максимович поспешно ответил:
— Ладно! Ладно!
По отъезде гостя такой же таинственный разговор произошел между Лукой Максимовичем и его женой, а на другой день, поутру, Марфа Сидоровна приказала холопкам поспешить с шитьем приданого.
— Алеша, что ль, прибудет скоро? — дрогнувшим от радости голосом спросила Аленушка.
— Да… Нет… Так… Лучше поспешить… — смущенно пробормотала мать.
Растерянность матери не укрылась от зоркого глаза боярышни и, странное дело, заставила тревожно забиться ее сердце.
«Ах, приезжал бы скорей желанный мой!» — все чаще и чаще с этого дня стала мелькать тоскливая мысль в голове Аленушки.
XV. Мужний приказ
К июлю месяцу шитье приданого уже заканчивалось.
«Вот приехал бы теперь Алешенька — хоть сейчас свадьбу играть», — думала Аленушка.
По мере приближения работы к концу все сумрачнее становилось лицо Марфы Сидоровны, и дочка ее даже не раз подмечала, что боярыня украдкой смахивала слезы. Когда же Аленушка спрашивала о причине грусти, Марфа Сидоровна только отмахивалась и бурчала:
— Э-эх! Знала б ты, дитятко!
Однажды Лука Максимович, отведя в сторонку жену, спросил:
— Ну, что приданое?
— Да уж конец, почитай, работе, — ответила боярыня.
— Ну, надо теперь сказать Ленке…
— Просто уж и не знаю как!
— Пустое! Ну, всплакнет маленько.
— Нет, я знаю ее — добра-добра и послушна, а уж если упрется, так что хошь делай, не поддастся…
— Я по-свойски с ней тогда, с глупой, поступлю: таких оплеух надаю, что света не взвидит!
— Ничего этим не возьмешь. Силком придется везти в храм, а она так вопить будет, что сором на всю Москву!
— Гмм… Как же быть?
— Ума не приложу?
— Вот напасть! И вздумалось ему, старому… Ты уж как-нибудь устрой так, чтобы мирно все, тишком да ладком.
— Загадку загнул!
— Уж устрой, пораскинь умом — вы, бабы, на всякие хитрости доки.
— Да я, ей-ей, не знаю, как и приступить.
— Э! Что толковать! Должна устроить! А не устроишь — твои бока моих кулаков отведают! Чай, вкус-то их не забыла? Вот тебе и весь сказ мой!
Промолвив это, хмурый, как осеннее небо, Лука Максимович круто повернул от жены, а Марфа Сидоровна только развела в раздумье руками.
— Вот так горе мое горькое! Что хочешь, то и делай! Бе-е-да! — проворчала она.
XVI. Два разговора
— Едет! Несет нелегкая! Чтоб хоть седьмицу еще помедлил!.. Тогда б — милости просим! Уж все дело сварганено! А теперь ни то ни се!.. Эх, черт! — сердито ворчал князь Фома Фомич, расхаживая, что зверь по клетке, по своей опочивальне.
Голова Елизара Марковича просунулась в дверь.
— Князь Алексей Фомич прибыл! — сказал ключник.
— Пошел к лешему на рога вместе со своим Алексеем Фомичом! И так знаю, что легок бес на помине, так и сынок мой! — гаркнул старик и затопал ногами.
Елизар Маркович скрылся, а через минуту дверь широко распахнулась, и в комнату вбежал Алексей Фомич.
— Здравствуй, батюшка милый, — воскликнул он, бросаясь обнимать отца.
— Чего ты, словно пес с цепи сорвавшийся, кидаешься? Ишь, измял всего! И ласки-то какие-то дурацкие! Ну, скажи: здравствуй, батюшка! Подойди поцелуй руку, а то на! На шею вешается, чуть не хнычет, как баба! — проговорил старик, отстраняясь от сына.
