— Где рукопись, Антуан? — прошептал Тибо.

— В печке! — ответил художник. Заметив беспокойство в глазах поэта, положил на кровать около него пачку исписанных листов и привядший букетик фиалок.

Тибо ел. Сидя верхом на стуле, художник, усмехаясь, смотрел, как ловко его друг расправляется с хлебом и бараниной.

— Она окончена! — повторил Тибо. — Выпьем, дорогой, за ее рождение!

Нетвердой рукой он поднял стакан. Несколько капель вина, как капли темной крови, упали на страницы рукописи.

— Выпьем, — сказал художник. — Радуюсь, Франсуа, твоей книге!.. Она рождалась у нас на глазах и она не только твоя, но и наша. В ней — наши мечты, надежды. В ней — наша молодость. Нищая, голодная молодость, согретая верой в торжество разума и справедливости!

Он залпом осушил стакан, вытер ладонью губы и проговорил, сердито ероша волосы:

— Написать книгу — еще не все. Надо издать ее!

— Как? — воскликнул Тибо, приподымаясь на локте. — Ты думаешь, издатели не возьмут ее?

— Наоборот, они передерутся из-за твоей книги! — с грубоватой насмешкой отвечал Декав. — Ладно!.. Не тревожься. Заботу о ее судьбе я беру на себя. Тебе это не по силам…

Усталому от волнений, разморенному вином и едой Тибо хотелось спать. Заснуть ему мешал гипсовый Зевс, который то хитро подмигивал ему, то растягивал в недоброй ухмылке белые губы. К черту небожителей!.. Тибо повернулся к стене, заснул как убитый и спал до вечера.

А художник, пока он спал, работал. Взял лист картона и сделал рисунок — фронтиспис, украсивший впоследствии книгу.

Так был отпразднован день ее рождения. Но между этим днем и тем, когда она, пахнущая свежей типографской краской, клеем и кожей, появилась на полках парижского книготорговца, прошло немало времени.

2

Наступила осень.

Рукопись книги Тибо, красиво, тщательно переписанная опытным переписчиком, теперь, правда, изрядно потрепанная, прошла через многие руки. И неизменно возвращалась она к художнику Антуану Декаву. Ни один парижский издатель не хотел печатать книгу безвестного поэта и философа — книгу, наполненную до дерзости смелыми мыслями, нашедшими свое выражение в жгучих, как раскаленные угли, словах.

Издатель Казэн, ловкач и пройдоха, не боявшийся обманывать королевскую цензуру, указывая на книгах, что они изданы не в Париже, а за границей — в Женеве, Лондоне, Амстердаме, Венеции, — не раз гостивший по этой причине в Бастилии, даже он наотрез отказался напечатать книгу Тибо.

— Как?! — бесился Декав, потрясая перед его носом рукописью. — Вы печатаете всякую дребедень, слащавые вирши, пустые книжонки о похождениях великосветских бездельников и не хотите издать книгу, каждая страница которой полна священной правды?! Вы — честный человек. Вам не могут быть безразличны судьбы Франции! Подумайте, есть ли более благородная задача, чем вдохнуть в усталые души мужество и надежду, открыть слепым глаза!.. Страна, народ разорены чудовищными налогами. Бунтуют голодные крестьяне. Казна пуста. А ненавистные народу король и аристократы превратили свою презренную жизнь в сплошной праздник!

— Тише! Бога ради, тише, — остановил его Казэн. — Я уже немолод и климат Бастилии вреден моему здоровью! — Он поежился, словно на него повеяло могильной сыростью каземата, и движением руки отстранил рукопись с таким видом, будто Декав принес ему ядовитую змею.

Когда начались дожди, Франсуа Тибо слег. Мучительный кашель сотрясал его тощее тело. Он харкал кровью. И если бы не Иветта, заботившаяся о нем, он едва ли бы долго протянул.

Лежа в своей холодной конуре, он смотрел, как по запотевшим стеклам одна за другой бегут и бегут струйки дождя. С горечью вспоминалось ему розовое утро весны, в которое он, как победитель, смотрел на непроснувшийся еще Париж. Неужели его книга не возвысит свой голос над миром произвола, бесправия и нищеты?..

Декав не сдавался. Не поладив с французскими издателями, он обратился за границу. Он писал длинные письма и получал короткие ответы: нет, нет, нет… И вот, когда даже он готов был признать себя побежденным, из Голландии пришло письмо. Некий амстердамский типограф сообщал, что издаст, пожалуй, «Рассуждение о свободе человека». Но, предвидя неизбежные убытки, не сможет оплатить труд автора.

Зима прошла для Франсуа Тибо как долгий тяжелый сон. Он уже ничего не ждал, ничему не верил. Единственное, что поддерживало его, — дружба художника и преданная любовь юной шляпницы.

Из Голландии в Париж книга вернулась весной, когда в парках роскошно, празднично зацветали каштаны и в зеркалах версальских прудов отражалось васильково-синее, как глаза Иветты, небо.

Книга была отпечатана на плотной голубоватой бумаге, украшена гравюрой по рисунку Декава и обряжена в переплет из телячьей кожи с золотым тиснением на корешке.

И была она не одна — несколько сотен ее разместилось на складе и на полках книжной лавки книготорговца Гортензиуса у Нового моста.

Старик-книготорговец в круглых очках, похожий на старую добродушную сову, хватаясь за голову, говорил Антуану Декаву:

— Горе мне!.. Честью клянусь: лучше бы мне иметь на своем складе бочонок с порохом, чем одну книжку этого бешеного Тибо!.. Я прочитал ее вчера и не спал всю ночь. Большей дерзости я не видел, а ведь через мои руки прошло столько книг, сколько, сударь, у вас волос на голове! И в их числе были произведения многих весьма беспокойных сочинителей, гостивших, как, например, небезызвестный «патриарх философов», господин Мари-Франсуа-Аруэ Вольтер, в Бастилии… О, сударь, меня трудно удивить! Но такого я еще не встречал. Каждая страница этой бунтарской книги оглушает, как набат!

Декав посмеивался, уткнувшись носом в книгу.

— Мэтр Гортензиус! — сказал он. — Вы известны как бескорыстный служитель просвещения. Вы — как древо познания, обремененное плодами разума в их красивой кожаной скорлупе! Сколько жадных рук потянется к ним!

— Мой бог! Я не стал бы возражать, если бы такие плоды висели не на моих, а на каких-либо других ветках! — ворчливо отвечал книготорговец. — Дунет недобрый ветер и я, как старая яблоня, повалюсь под тяжестью этих плодов!

С неожиданным для его возраста проворством, словно спасаясь от чего-то, он вскарабкался на высокую лестницу, приставленную к книжным полкам.

— Дерзость! Бунт! — крикнул он сверху.

Художник рассмеялся и вышел из книжной лавки.

С утра погода испортилась. Тучи заволокли небо. Моросил дождь. Антуан Декав, не глядя под ноги, шагал по лужам, — спешил к Тибо.

— Франсуа! — крикнул он, обнимая острые плечи друга и прижимаясь щекой к его горячему, влажному лбу. — Радуйся, дружище!

Тибо схватил книгу. Тусклые глаза его загорелись. Он приподнялся с подушек, крикнул звонким, молодым голосом:

— Моя книга!

Друзья обнялись. Тибо не выпускал книгу из рук. Длинные тонкие пальцы его ласкали переплет, бережно листали страницы.

— Читай! — сказал он, протягивая книгу художнику.

Солнце садилось, когда Антуан Декав прочитал последнюю фразу и закрыл книгу.

«Старик книготорговец прав! — думал он. — Это — бунт! Бунт мужественной души, восставшей против неправды, царящей на земле. Это — набат, призывающий людей к борьбе. И это — жизнь. Сама жизнь, — горькая и жестокая, яростная и отважная!..»

Дул сильный ветер, разогнавший к вечеру тучи. Под его порывами тихонько позванивали оконные стекла и, казалось, содрогались стены мансарды, как борт корабля под ударами волн. Красный свет ненастного заката разливался по крышам.

Художник подошел к окну. С чувством смутной тревоги и щемящего душу восхищения он взглянул на своего друга. И невольно вздрогнул. Франсуа Тибо лежал, освещенный отблеском заката, словно заревом мятежа. Изможденное лицо умирающего поэта было прекрасным — строгим, просветленным.

В углу, у двери, притаилась Иветта. В начале чтения, не замеченная никем, она проскользнула в комнату. Стояла, слушала, боясь пошевелиться. По ее лицу катились слезы.