Стараясь не показаться назойливо любопытным, князь Сергей исподтишка разглядывал большую комнату, по стенам которой от пола до потолка стояли книжные полки. Окна, разукрашенные морозными узорами, посинели. Мраморный бюст Вольтера, стоявший на тумбочке в углу, стал голубым, с мягкими синими тенями. В сумерках, заполнивших комнату, юноша старался разглядеть два небольших акварельных портрета, висевших над письменным столом. В одном он сразу узнал Пушкина, скрестившего на груди прекрасные свои руки. На другом был изображен неизвестный ему человек в гладком пудреном парике. Большие глаза его смотрели умно, печально.
Заметив во взгляде молодого князя невысказанный вопрос, Алексей Иванович сказал:
— Это наставник юности моей, Александр Николаевич Радищев.
Имя это хотя и было знакомо юноше, но не слишком много говорило ему. «…Он, помнится, написал какую-то крамольную книжку. Ее сожгли по приказу матушки-царицы, а самого угнали за тридевять земель… Как же так, французов читал, а своего, русского, не знаю!..»
Алексей Иванович проговорил с некоторой даже торжественностью:
— Когда в дни юности я томился желанием утолить жажду души, этот человек, великий правдолюбец, поднес к моим устам чашу, полную до краев… Когда-нибудь я расскажу вам о нем подробно, дам вам его книгу.
Сердце молодого князя учащенно забилось: «Но ведь и я томлюсь от жажды!..» И он заговорил о своих сокровенных мыслях — о борьбе за свободу и общее счастье, о своем страстном желании участвовать в ней, о своей беспомощности.
— Откуда у вас такие мысли? — негромко спросил Алексей Иванович. Наклонившись вперед, он всматривался в лицо юноши. — Кто научил вас этим чувствам?
— О многом мне рассказывал мосье Жобур, мой воспитатель. О, это замечательный человек — друг и соратник Гракха Бабефа! — отвечал князь Сергей. — Я много читал… Если бы вы знали, какое значение имеет все это для меня!.. Минувшей осенью мне попалась одна книжка…
— Что же это за необыкновенная книга? — с чуть приметной улыбкой спросил Алексей Иванович.
Князь Сергей протянул ему книгу Тибо — она все время была у него в руках — и рассказал, как нашел ее в крестьянской избе.
Алексей Иванович кликнул слугу и, когда тот принес свечи, стал просматривать книгу.
— Весьма интересно! — сказал он, закрывая книгу. — С удовольствием прочитал бы… Есть что-то схожее по стилю, по мыслям с «Путешествием из Петербурга в Москву»!
Князь Сергей с радостью оставил ему книгу Тибо — ведь это было как бы свидетельством общности их интересов!
Прощаясь, он сказал:
— Помогите мне! Я не знаю, что должен делать, но что-то делать должен!
Алексей Иванович встал, положил ему на плечо руку.
— Ваши мысли и чувства прекрасны, — сказал он. — Но проверьте себя: жить с такими мыслями и чувствами нелегко. Не падайте духом, когда увидите, — а это будет непременно! — что ваши мечты непохожи на окружающую вас жизнь. И не доверяйте всех своих мыслей случайным людям… Я полюбил вас, князь, — надеюсь, мы будем друзьями. Но прошу вас: не говорите много о нашей дружбе!..
Он крепко пожал юноше руку и спросил:
— Известно ли вам, князь, имя Кондратия Федоровича Рылеева?
— О, конечно, прекрасный поэт!.. Я восхищаюсь его «Думами», я читал «Войнаровского»…
— В последнем номере «Полярной звезды» напечатаны отрывки из новой поэмы Рылеева «Наливайко» — о народном герое, поднявшем восстание на Украине против гнета польских поработителей. — Алексей Иванович подошел к столу, взял книжку журнала. — Вот один из этих отрывков — «Исповедь Наливайко» печерскому схимнику:
Известно мне: погибель ждет
Того, кто первый восстает
На утеснителей народа —
Судьба меня уж обрекла.
Но где, скажи, когда была
Без жертв искуплена свобода?
Погибну я за край родной —
Я это чувствую, я знаю…
И радостно, отец святой,
Свой жребий я благословляю!..
Было совсем темно, когда князь Сергей ехал домой. Сидя в узких, щегольских саночках, пряча за широкой спиной кучера лицо от летевшего навстречу снега, он повторял про себя запомнившиеся строки:
…И радостно, отец святой,
Свой жребий я благословляю!..
«Кто скажет мне — каким будет мой жребий?.. Боже мой! Какие люди!.. Через годы, через века передают они из рук в руки священное знамя борьбы. Они идут в одном строю — бесстрашные, бессмертные!.. Найду ли я место в этом строю?..»
…Оставшись один, Алексей Иванович уселся в кресло и раскрыл книгу, оставленную гостем.
Он кончил читать ее поздно ночью. Закурив трубку с длинным чубуком, долго ходил по комнате.
— Близок час! — произнес он вслух, останавливаясь возле темного окна и потрясая трубкой, как мечом. — Близок час!..
На следующий день дворовый человек Алексея Ивановича принес князю Сергею прочитанную книгу с запиской:
«Благодарю, мой юный друг, за книгу. Прочел ее с радостью и волнением. Она укрепила мне душу в решительные минуты жизни моей. Я болен и жалею, что не смогу вас видеть в ближайшие дни…»
Смысл этой записки стал полностью понятен князю Сергею спустя некоторое время — в роковой день 14 декабря 1825 года, когда на Сенатской площади, в громе орудийной пальбы, просияла и погасла короткая заря желанной свободы.
4
В избе у окна, затянутого льдом в палец толщиной, стояла молодая женщина. Она протерла маленький круглый глазок и смотрела в него на пустынную улицу скованной стужей, чуть не до крыш засыпанной снегом, словно бы вымершей, захолустной Читы.
По улице только что провели партию ссыльных. Обросшие бородами, в рваных тулупах, они прошли, переговариваясь друг с другом. Их вели в баню, каждый нес под мышкой узелок с бельем.
Негромкий дробный звон проплыл следом за ними, постепенно затихая. «Боже мой! Они — в кандалах!..»
В этой партии не было того, ради кого княжна Анна Кирилловна приехала на край света — в Сибирь, за Байкал, кого она сейчас с мучительным нетерпением и тревогой ждала у окна.
Она устала, ей нездоровилось, — стучало в висках, запеклись, потрескались губы. Но она была у цели своего долгого путешествия, и одна мысль об этом поддерживала ее. Он здесь — избранник ее сердца, дорогой, любимый друг Алексей!.. Позади остались дни отчаяния, ссора с семьей, торопливые сборы, бесконечная снежная дорога, по которой бойкие заиндевевшие лошадки быстро мчали ее возок. Изнемогая от усталости, холода, от грязи и угарной духоты почтовых станций, она с тоскливой безнадежностью смотрела из возка на бескрайние просторы. Жизнь в новом, неведомом обличии открывалась ей — жестокая, грубая, нищая. И порой княжне казалось, что нет на земле такой силы, которая была бы способна преодолеть и это беспредельное пространство, и эту глушь, дикость, тоску одиночества. Но так бывало только в редкие минуты упадка духа. Уж кто-кто, а княжна знала: такая сила есть — любовь и верность. Любовь и верность!.. Они подсказали княжне Анне единственно правильное решение: разделить его судьбу после того, как Алексей Иванович, оказавшийся в день 14 декабря прошлого года на Сенатской площади в рядах восставших, вдруг превратился к ужасу и негодованию родителей княжны из ее завидного жениха в государственного преступника, в каторжника!..
В комнату вбежал мальчик, сын хозяйки, дежуривший на крыльце.
— Ведут, ведут! — крикнул он.
И у княжны Анны, хотя она каждую минуту ждала этой вести, от волнения потемнело в глазах. Трясущимися руками набросила она шубку на плечи, выбежала на улицу.
