Марселя не смутило даже то, что его кумир был провозглашен «императором французов». «Ну и что? — думал он, — всем известно, что у каждого наполеоновского солдата в походном ранце есть маршальский жезл! Маршал Ней — сын трактирщика, маршал Ланн — сын простого солдата!..» Марсель участвовал в победоносных сражениях под Аустерлицем и Иеной. А потом — русский поход. Бородино, которое даже император назвал самым страшным из своих сражений… Пылающая Москва… И — бесславное бегство…
Желтая заря погасла над дальним лесом. Спускались сумерки, когда они добрались до березовой рощи.
Капрал принес охапку хвороста. Гренадер срубил тесаком молодую сосенку.
Не так-то просто разжечь оледенелые сучья. Капрал вспомнил: в походной сумке командира есть книга. Достал ее, в раздумье полистал и сунул обратно в сумку. Нет, он не решится уничтожить эту книгу! Он знал, как командир дорожил ею: не расставался с ней во всех походах. Капрал вытащил из нагрудного кармана небольшую пачку писем, перевязанную тонким шнурком. Что поделаешь? Придется расстаться с этой единственной памятью о мирной жизни, казавшейся теперь сном, сказкой… Может быть, та, что писала письма, и не ждет его больше…
Вскоре на утоптанном снегу запылал костер.
К ночи стало холоднее, вызвездило. Откуда-то издалека донесся приглушенный расстоянием волчий вой, словно голос снежной пустыни. И люди придвинулись ближе к костру…
Марсель Декав умер на рассвете. Товарищи стояли, обнажив головы, над его телом возле потухшего костра. И снова, как вчера, как позавчера, — им казалось, что так было всегда — летел, кружился снег…
Они и не заметили, как в сумерках рассвета, прячась за стволами берез, в роще бесшумно появились косматые, неуклюжие тени — вооруженные вилами и косами мужики из ближней деревни.
2
— Пришпорим коней, мосье Жобур! — крикнул князь Сергей Тугарин гувернеру. Обернувшись, он указал хлыстом на свинцовую тучу, быстро выраставшую над пестрым осенним лесом.
— Там, за холмом, — деревня. В ней мы укроемся от дождя. Догоняйте!
Сильный порыв влажного ветра пронесся над жнивьем, над березовым перелеском, погнал по проселку желтые листья.
Князь свернул с дороги, пришпорил коня и поскакал прямо по жнивью. Старик француз быстро отстал от него. Он неуклюже трясся в седле, смешно вскидывая локтями.
Туча настигла всадников. Когда они, отогнав собак, спешились у первой же избенки, чуть не до окон вросшей в землю, тяжелые капли дождя прошумели в лимонно-желтой листве старого тополя, в лопухах и крапиве у покосившегося плетня.
Босой мужик повел коней под навес. Князь и француз вошли в полутемную избу.
Брюхатая баба, торопливо повязывая платок, низко кланялась барину. Ребятишки, затаившись на печке, со страхом и удивлением смотрели на нежданных гостей.
Разгоряченный скачкой, молодой князь бросился на лавку возле окна.
— Умираю от жажды! — воскликнул он, смеясь. — Хозяюшка, голубушка, принеси-ка нам молока, да похолодней!.. Нет ничего вкуснее, мосье, холодного свежего молока, пахнущего сеном! — добавил он по-французски.
На лице хозяйки — испуг, растерянность.
— Молока?.. Ах ты господи!.. Сейчас, батюшка барин, сейчас! — она кинулась в сени. Пошепталась там с какой-то древней старухой, и гости увидели в окно, как она бежала по улице под проливным дождем, накрывшись дерюжкой.
— Насколько я понял, — сказал мосье Жобур, — молока у нее нет!
Князь Сергей с досадой нахмурил брови, оглядел избу.
— Какая, однако, грязь. И эта ужасная вонь. Дышать нечем!..
Он с трудом распахнул покосившееся, забухшее окно. В избу вместе с шумом дождя ворвался запах земли и мокрой соломы.
— Что же, — спросил князь Сергей, — коровы-то у тебя нет?
— Нету, ваше сиятельство, — виновато моргая, сказал мужик.
Князь прошелся по скрипучим половицам и спросил, желая показать знание крестьянской жизни:
— А чем же детей кормишь? — Он кивнул головой в сторону печи.
— Да разве ж мы их молоком кормим! — сказал мужик, и робкая усмешка появилась на его заросшем рыжеватой бородой лице.
— Что это? — воскликнул вдруг мосье Жобур, указывая на темную, с едва различимым ликом какого-то святого икону в углу.
Князь Сергей подошел ближе и увидел на божнице торчавшую из-за иконы книгу в кожаном переплете. Вскочил на скамью, достал ее — всю в копоти, паутине.
— Книга!.. Откуда? — раскрыл книгу, прочитал вслух: — «Рассуждение о свободе человека».
— Забавно! — сказал француз, беря книгу из рук князя. — Франсуа Тибо, имя мне незнакомо. Я хотел бы купить ее, — переведите ему, мой друг!
— Откуда она у тебя? — спросил Сергей мужика.
Тот опасливо покосился на книгу.
— С двенадцатого года лежит, — сказал он. — У француза взяли… Как побег француз здешними местами, много его полегло тут. Был такой случай: заприметили наши мужички троих в Грачевой роще. Ну, окружили мы их — сдавайтесь, мол! А те и рады-радехоньки: намерзлись, наголодались. Одно слово — французы, голытьба… Только и взяли у них эту вот книжку. А что за книжка — не знаю. Может, что божественное в ней?
— Надо же случиться такому, — проговорил мосье Жобур, — книга о свободе человека в хижине раба!
— Я беру книгу, — сказал князь и бросил на стол серебряный рубль.
Мужик кланялся, благодарил, торопливо обтер книгу тряпкой. Прибежала запыхавшаяся баба с кринкой молока. Следом за ней в избу вошел седобородый крестьянин — староста. Низко поклонился князю, встал возле печки.
— Не хочу молока, — сказал князь Сергей. — Едемте, мосье Жобур, дождь проходит!
Они выехали за околицу по голубевшей лужами дороге. Туча, пронизанная лучами солнца, как копьями, уходила на запад. Над лесом протянулась широкая полоса светлой синевы.
Гувернер не понял рассказа крестьянина, и князь Сергей объяснил ему, как попала в избу французская книга.
Старик придержал лошадь.
— Дайте мне книгу, — проговорил он, — я прочту вам несколько строк — они случайно попались мне, когда я просматривал книгу в избе. Вот, послушайте: «Долго ли ты будешь носить позорное ярмо раба на своей шее и тяжелые цепи на загрубевших от работы руках? Разве мало силы в этих руках, вспахавших и засеявших поля всей Земли, взрастивших тучные нивы? Пришло время сменить мотыгу на меч и доказать тунеядцам, что ты — единственный хозяин земли!..»
Занятый своими мыслями, князь Сергей ничего не сказал. Некоторое время ехали молча. Вскоре показалась крыша барского дома, окруженного похожим издали на темный остров старым липовым парком, уже тронутым ржавой краской осени.
— Ах, мосье Жобур, — проговорил юноша, — не злой ли насмешкой выглядит эта история со спрятанной за икону книгой о свободе человека?.. — Он подъехал ближе, доверчиво заглянул в лицо гувернеру. — Вы прожили большую жизнь. Вы боролись за свободу!.. Скажите мне, что нужно делать, как нужно жить?
— Что мне ответить вам? — сказал старый француз. — О да, я боролся за свободу. Я видел ее победу, ее торжество и это — величайшее счастье моей жизни, ее оправдание. Я пережил гибель революции, пережил смерть многих лучших ее сынов, даривших меня дружбой и доверием, — и это неутихающая боль, величайшая скорбь моей жизни… Старый, одинокий изгнанник, я не утратил своей веры: свобода победит, — убить ее нельзя!.. У вас горячее, чистое сердце, дитя мое. Мне хотелось бы думать, что вы найдете верный путь в жизни, хотя это и нелегко для вас…
Вечером, когда многочисленная семья Тугариных собралась за чайным столом, князь Сергей и мосье Жобур уединились, как это нередко случалось, в тесной прокуренной светелке гувернера на антресолях большого дома.
Молодой князь любил эти вечера и на всю жизнь сохранил благодарную память о них. Славно было — особенно когда за окном бесновалась вьюга или завывал осенний ветер — забраться с ногами на скрипучий диван и слушать, как мосье Жобур читает вслух ставшие навсегда дорогими сердцу юноши книги. К уже известным молодому князю именам Вольтера и Руссо прибавились имена Гельвеция и Гольбаха, Монтескьё и Дидро — великих французских просветителей. Удивительные эти люди создали удивительные книги, призывающие к борьбе за торжество разума, справедливости и свободы на земле. И мосье Жобур читал их, достав из своего, видавшего виды чемодана, с таким воодушевлением, с такой страстной верой в будущее, что сердце юноши замирало от сладостного и жуткого восторга.
