Еще на подходе к Чанъаню даос почуял неладное.

Он следовал по ведущему в столицу казенному тракту, и ему то и дело попадались вереницы ссыльных – домочадцев осужденных сановников. Навстречу им под началом правительственных чиновников шли согнанные на общественные работы крестьяне и преступники. Шэнь Цяо и прежде доводилось видеть тех и других, но лишь изредка, а уж вместе – и вовсе никогда.

Даос в очередной раз остановился перевести дух в чайном домике и из окна приметил семью, которую гнали куда-то конные солдаты. Запястья и щиколотки несчастных сковывали кандалы, люди шатались и едва волочили ноги, на лицах застыло уныние.

Сопровождавшие их солдаты решили отдохнуть и расселись внутри чайного домика, однако осужденное семейство не могло и мечтать о сколько-нибудь хорошем обращении. Их оставили сидеть на улице и даже глотка воды не дали.

Шэнь Цяо подозвал слугу, шепнул ему на ухо пару слов, а затем подошел к столу, где сидели два солдата.

– Все встречи предопределены, – обратился он к ним. – Ежели господа соблаговолят, то сей ничтожный монах хотел бы угостить их чаем.

Надо сказать, что к тому времени Шэнь Цяо успел вновь облачиться в просторные даосские одеяния. Еще не сказав ни слова, он уже производил впечатление человека высоконравственного, постигшего Дао, а когда начинал разговор, то своим приятным ласковым голосом сразу же располагал к себе других.

Хоть Юйвэнь Юн и запретил буддизм и даосизм, настроить против буддистов и даосов народ ему не удалось. К тому же достаточно было одного взгляда, чтобы понять: Шэнь Цяо – не какой-то заурядный монашек. Так что солдаты, в свой черед, отнеслись к нему с уважением и не посмели вести себя высокомерно – наоборот, поднялись с мест и ответили:

– Да разве можем мы допустить, чтобы почтенный монах угощал нас! Уж лучше вы пожалуйте за наш стол, и побеседуем!

Шэнь Цяо того и добивался.

– Сей ничтожный монах некогда дал обет небожителю, – продолжал он, – и поклялся в течение трех лет свершить девяносто девять благодеяний. Ныне осталось лишь одно – не помогут ли господа с исполнением обета? Сей ничтожный монах желал бы угостить чаем тех несчастных, что сидят на улице у сего чайного домика, дабы хоть немного облегчить их голод и жажду.

– У вас поистине доброе сердце, почтенный монах! – с улыбкой ответили солдаты. – Поступайте по своему усмотрению.

Шэнь Цяо велел слуге поднести бедолагам чаю, отчего домочадцы осужденного сановника растрогались до слез. Затем даос не преминул поинтересоваться:

– По дороге в столицу сей ничтожный монах встретил немало ссыльных семейств провинившихся сановников – неужто в Чанъане что-то произошло? Видно, эти сановники чем-то вызвали неудовольствие его величества?

– Ну, они и правда прогневали государя, – подтвердили солдаты. – Его величество изъявил желание обновить дворец, а бывшие чиновники, отцы, старшие братья, мужья теперешних ссыльных, один за другим представили доклады с возражениями. Сим проступком они и навлекли на себя такое несчастье.

– Обновить дворец? – удивился Шэнь Цяо. – Сему ничтожному монаху доводилось слышать, будто его величество – человек трудолюбивый и рачительный, к себе строгий, в быту непритязательный, непохожий на того, кто стремится к удовольствиям и наслаждениям.

Солдаты напряглись.

– Почтенный монах, советую вам оставить подобные речи, как только вы войдете в столицу! – предостерег один из них. – Предыдущий государь и вправду радел о народе, был непритязателен и жил скромно, однако нынешний не таков. Не прошло и месяца после кончины государя[12], а император уже приказал жителям Поднебесной завершить траур. Об участи тех, кто посмел советовать и возражать ему, вам лучше не знать!

Услышав эти слова, Шэнь Цяо резко изменился в лице, сердце его заколотилось.

Так Юйвэнь Юн умер?!

Видя, что известие потрясло собеседника, солдат попытался его утешить:

– Прежний государь не привечал буддистов и даосов, зато нынешний император, едва взойдя на престол, тут же снял ограничения, прежде наложенные на даосизм, а буддизм и вовсе вновь сделался государственным учением. Так что, почтенный монах, вы теперь можете спокойно гулять по Чанъаню, не опасаясь, что вас остановит стража и учинит допрос.

Шэнь Цяо горько усмехнулся – это и есть то добро, без которого нет худа?

– Отчего же его величество не пожелал блюсти траур по отцу? – поинтересовался он.

Вопрос встревожил обоих солдат, прежде чем ответить, те огляделись по сторонам и, лишь убедившись, что никто их не подслушивает, зашептали:

– Откуда нам знать! О таком, почтенный монах, не стоит спрашивать!

– Тогда, быть может, вам известно, где сейчас циский князь Юйвэнь Сянь? – попытался хоть что-то выведать Шэнь Цяо.

Оба солдата лишь покачали головами – этого они тоже не знали.

В конце концов, они и правда были всего лишь простыми солдатами, в воинской иерархии стояли ниже всех, так что местонахождение циского князя их и впрямь не касалось.

Шэнь Цяо не о чем больше было спрашивать. Он поблагодарил солдат, допил чай и вышел на улицу проводить их и попрощаться. Вместе с домочадцами осужденного сановника те тронулись в путь, а Шэнь Цяо отвязал поводья от изгороди, вскочил на лошадь и направился в Чанъань.

Войдя в столицу, Шэнь Цяо не заметил сколько-нибудь явных перемен. То был по-прежнему шумный многолюдный город, где жизнь кипела ключом, куда более оживленный и пышный, чем уездные города, которые Шэнь Цяо довелось повидать. Впрочем, одно отличие все же бросилось ему в глаза: теперь на улицах, особенно прилегающих к окрестностям императорского дворца, гораздо чаще попадались правительственные чиновники. Кто-то обходил город, кто-то сопровождал осужденных, среди которых, как заметил Шэнь Цяо еще на подходе к Чанъаню, были и мужчины, и женщины, и старики, и дети. Вид у всех был подавленный, и они резко выбивались из нарядной крикливой толпы прохожих.

Шэнь Цяо замедлил шаг, наблюдая за вереницами осужденных. Где-то меж них зарыдал ребенок. У Шэнь Цяо сердце разрывалось от детского плача, но он понимал: даже если люди эти пострадали несправедливо, спаси он их, ему все равно негде будет устроить несчастных, и может так статься, что своим вмешательством он причинит им только еще больше зла.

Но главное, что в будущем подобная судьба, скорее всего, постигнет еще больше людей. Можно спасти одну-единственную семью, но как спасти народ?

Вздохнув про себя, Шэнь Цяо отвел взгляд, развернулся и пошел прочь.

Первым делом он направился к резиденции младшего наставника, где Янь Уши останавливался в свой прошлый приезд в столицу, но не стал сразу стучать в ворота, а сперва поглядел на нее издали. Даос не особенно удивился, увидев, что усадьба опечатана, ворота заперты на замок, а вокруг – запустение. В столице повсюду яблоку негде было упасть, но мимо резиденции даже повозки не проезжали – люди как будто опасались, что их могут уличить в какой бы то ни было связи с владельцем усадьбы, и потому держались от нее подальше. Только несколько зеленщиков и расположились рядом с резиденцией младшего наставника; то и дело к ним подходили покупатели, но не нужно было долго приглядываться, чтобы понять: с этими людьми что-то нечисто. Судя по всему, никакие то были не торговцы, а наблюдатели, нарочно приставленные следить за усадьбой и всеми, кто ей интересуется.

Прежде Шэнь Цяо наверняка ничего не заметил бы и подошел к зеленщикам с расспросами, но, путешествуя с Янь Уши, он незаметно для себя перенял его манеру обращать внимание на всевозможные мелочи. Заподозрив, что зеленщики – не те, за кого себя выдают, он решил обойти их стороной.

У Бянь Яньмэя в столице было два дома: особняк чиновника, который Юйвэнь Юн пожаловал ему так же, как Янь Уши – резиденцию младшего наставника, и его собственная усадьба – в секрете он ее не держал, но знали о ней немногие. Когда Шэнь Цяо в прошлый раз очутился в Чанъане, Бянь Яньмэй превратно истолковал суть его отношений с наставником и пригласил в гости. Молодой человек так тепло принял даоса, что тому было неловко.