Заслуживает внимания прежде всего сама организация посольства, раскрываемая летописцем достаточно реалистически и правдоподобно. Как известно из посольских дел, «тешь» — необходимое условие для переговоров с «царем» и его советниками. Еще большее значение имеют конкретные требования Ахмата и его объяснение целей похода. Причина похода — «неправда» русского государя. Самое главное в этой «неправде» — «ко мне не идет, а мне челом не бьет», т. е. отказ от повиновения и от традиционных изъявлений покорности. Второй элемент «неправды» — неуплата «выхода». Если следовать тексту летописи, единственного источника, содержащего данное известие, выплата «выхода» прекратилась в 1472 г. — в год Алексинского похода Ахмата.^[459] Это указание имеет принципиально важное значение. Ордынские посольства 1474 и 1476 гг., имевшие целью мирным путем добиться восстановления традиционных отношений — покорности Руси и возобновления выплаты «выхода», потерпели неудачу. Поход Ахмата в 1480 г. вызван не частными инцидентами, а ставит перед собой принципиальную задачу — наказать за «неправду», за непокорность и неповиновение и восстановить старую ордынскую «правду» властвования над Русью. Отсюда и требование личного пребывания великого князя «у царева стремени» как необходимого условия дальнейших переговоров, от которых Ахмат в принципе не отказывается («ино как будет пригоже, так его пожалую»).

Итак, данные Софийско-Львовской и Вологодско-Пермской летописей, взаимно дополняя друг друга, рисуют в совокупности достаточно правдоподобную и реальную картину переговоров в октябре 1480 г., во время стояния Ахмата на Угре. Переговоры показали принципиальную несовместимость позиций сторон. Если Ахмат настаивал на продолжении ордынского властвования над Русью, то московское правительство рассматривало эти требования как неприемлемые для себя. В этих условиях переговоры не могли иметь ни перспективы, ни реального значения. Конфликт с Ордой, очевидно, не мог быть разрешен мирным путем.^[460]

В связи с этим необходимо подчеркнуть, что отказ от выплаты дани в 70-х гг. и непризнание ханского сюзеренитета над Русью — принципиально новые черты русской политики по отношению к Орде. Во время прежних конфликтов с Ордой вопрос так никогда не ставился. Даже великий князь Дмитрий, этот наиболее крупный, талантливый и яркий вождь Руси в ее прежней борьбе за независимость, накануне своего знаменитого Донского похода в принципе признавал власть ордынского хана и не отказывался от выплаты «выхода» Мамаю: он только хотел «ему выход дати по християнской силе и по своему докончанью, как с ним докончал» (Мамай же просил «выхода, как было при цесаре Джанибеке»).^[461] Через сто лет после Куликовской битвы Русское государство получило возможность поставить вопрос совсем по-другому: в 1480 г. речь шла не о том или ином размере «выхода», а о принципиальном отказе от какого бы то ни было подчинения Орде.^[462]

Софийско-Львовская летопись заканчивает рассказ о неудачных переговорах с Ахматом многозначительной фразой: «…хваляшеся царь все рек: "Дай Бог зиму на вас, и реки все стануть, ино много дорог будет на Русь"».^[463] Зловещие слова Ахмата, приведенные летописцем, намекают на новые возможности вторжения. По данным той же летописи, зима наступила рано и отличалась суровостью: «З Дмитриева же дни стала зима, и реки все стали, а мразы великии яко не мощно зрети».^[464] О суровости зимы говорят и другие летописи: «…быша же мрази велики тогда, река начат ставитися».

Установление ледового покрова на Угре существенно меняло тактическую обстановку как для русских, так и для ордынских войск — форсирование неширокой реки по льду значительно облегчалось для ордынцев, и в той же мере усложнялись задачи русских, оборонявших левый берег Угры. К этому времени, по-видимому, в состав русских сил влились отряды Андрея Углицкого и Бориса Волоцкого.

Московская и Симеоновская летописи помещают сообщение об этом непосредственно после известия о выступлении великого князя из Москвы 3 октября и прибытии его на Кременец и до рассказа о боях с Ахматом на Угре.^[465] Если буквально следовать контексту, бывшие мятежники «приидоша… к великому князю на Кременец» ранее половины октября. Напротив, Типографская летопись рассказывает об этом событии после сообщения о начале ледостава, она относит его к последним числам октября.

Этот вариант кажется более убедительным. Для того чтобы перейти из Новгородской земли (где они были еще 13 сентября, по сведениям псковского летописца) к Кременцу, князьям нужно было не менее 20–23 дней. Если вчерашние мятежники двинулись против Ахмата из Новгородской земли после того, как получили соответствующее распоряжение великого князя, т. е. после совещания в Москве 30 сентября — 3 октября, то их войска могли появиться на Кременце не ранее самых последних чисел октября, т. е. непосредственно перед ледоставом или даже позже его начала.^[466]

Во всяком случае прибытие этих отрядов было фактором, весьма благоприятным для русских. Войска, стоящие в обороне против Ахмата, усилились, главное же — окончился феодальный мятеж и можно было не опасаться за тыловые районы страны. Другим благоприятным фактором было нападение крымских отрядов на южную окраину владений Казимира. Это нападение уменьшало вероятность выступления Казимира на стороне Ахмата. Итак, к концу октября — началу ноября общая военно-политическая ситуация изменилась в пользу Русского государства. В то же время замерзание Угры обостряло угрозу непосредственного вторжения Ахмата и заставляло принимать новые оперативно-тактические решения.

Таким решением явился отвод главных сил с берегов замерзшей реки, которая не могла больше служить серьезным оборонительным рубежом, на тыловую Кременецкую позицию. По словам Московской летописи, «егда же река ста, тогда князь великий повеле сыну своему великому князю и брату своему князю Андрею и всем воеводам со всеми силами отступити от брега и прийти к себе на Кременец». Такое же сообщение содержат Симеоновская и Типографская летописи.^[467]

В целесообразности этого решения трудно сомневаться. Растянутые в тоненькую цепочку на многокилометровом фронте Угры, русские войска в новых условиях не имели возможности оказать эффективного сопротивления противнику, который мог быстро форсировать реку в любом подходящем месте. В этих условиях было естественно отойти главными силами на удачно выбранную позицию, которая, с одной стороны, прикрывала наиболее вероятные пути противника в глубь страны, с другой — давала возможность быстро выдвинуть силы на угрожаемый участок Угры.^[468] Судя по летописному контексту, отвод войск с берегов Угры начался после ледостава, т. е. после 26 октября, очевидно в самых последних числах октября — первых числах ноября. Угроза форсирования Угры Ахматом представлялась русскому командованию вполне реальной.

С реальностью этой угрозы связано и другое распоряжение русского руководства. По словам Типографской летописи, «князь… великий с сыном и братьею и с всеми воеводами поидоша к Боровску, глаголюще яко "на тех полях бой с ними поставим"». Об отходе к Боровску сообщают и другие летописи: Московская (без мотивировки) и Вологодско-Пермская («отступи со всею силою в поля к Боровску, как мощно бы стати против безбожного царя Ахмата»).^[469] Это означало отвод войск примерно на один конный переход (около 40 км) к востоку, на берега р. Протвы. В настоящее время трудно сказать, чем было вызвано это решение. Возможно, позиция у Боровска действительно имела тактические преимущества перед Кременецкой.^[470] В этом случае отход от Кременца к Боровску должен рассматриваться именно в тактическом плане — как перевод войск с одной позиции на другую. Не исключено, однако, и другое объяснение. Замерзание рек ставило под угрозу прорыва ордынцев не только Угру, но и Оку. Расположенный ближе к Москве, чем Кременец, Боровск прикрывал пути на Москву не только со стороны Угры, но и со стороны Калуги; из Боровска можно было быстрее выдвинуться к среднему течению Оки между Калугой и Серпуховом. Общий стратегический замысел русского командования оставался прежним — дать оборонительное сражение в выгодных для себя условиях, не допуская прорыва противника к столице.^[471]