Хлоп! — И моя приемная дочь в своем прикиде божественной целительницы уже тут как тут.

— Я здесь, папочка, — заявляет она, оправляя свой древнегреческий хитончик. — Кого тут надобно вылечить?

— Вот этого человека, — я кивком указал на Франсуа Миттерана, — Бригитта Бергман считает небезнадежным по части сотрудничества. Но он сразу же при встрече наговорил мне дерзостей, а потом попал под ответный гневный залп моего внутреннего архангела. Месье Миттеран и прежде не выглядел хотя бы приблизительно здоровым, но теперь у меня появились сомнения в продолжении его существования. А это нежелательно…

Лилия посмотрела на будущего пациента и сморщилась.

— Если не принять экстренных мер, папочка, то сотрудничать с этим человеком сможет только Харон, — убежденно произнесла она. — Монета за перевоз — и вперед, на другой берег Стикса. И ты тут ни при чем. Ну почти. Главная его проблема — это рак простаты в терминальной стадии. Я, конечно, могу взяться за его лечение, но подумай, стоит ли овчинка выделки, ведь твоим искренним другом эта особь двуногого прямоходящего не станет никогда.

— Мои французские друзья из Аквилонии очень тепло отзываются о временах его правления, — ответил я. — А это сама по себе хорошая и весомая рекомендация. После него будет только Жак Ширак, консерватор из того же поколения, а потом все покатится под откос. Господин Миттеран — это последнее, что отделяет его страну от того казарменного порно, которое я готов ей устроить при поддержке своего вассала и ученика Рейнхарда Гейдриха. Его солдатам все равно, какую Францию оккупировать — сорок второго или девяносто второго года. Но я оставляю этот вариант исключительно на самый крайний случай, поэтому хочется договориться, а не рубить сплеча.

— Это все Буонапарте? — спросила Лилия.

— И он тоже, — ответил я. — А еще Генрих Наваррский, французский контингент из Аквилонии, храбрец Боске, инженер-генерал Бизо, другие члены регентского совета при императоре-младенце Наполеоне Втором, а также Мари Бонапарт. Ко всем этим людям я испытываю искреннюю симпатию и не хочу, чтобы их родину топтали ногами иностранные оккупанты. Такое, как я уже говорил, припасено у меня для местной Франции на самый крайний случай.

— Ну хорошо, папочка, — кивнула Лилия, — я за это берусь. Обследование можно провести прямо здесь, а вот лечить этого человека потребуется уже в Тридесятом царстве. Без живой воды и высокого уровня магии тут ничего не получится.

И в этот момент заговорил Франсуа Митерран, которому наши дозволенные речи энергооболочка переводила методом «прямо в голову».

— Месье Сергий знаком с Великим Корсиканцем и Генрихом Наваррским? — скрипучим голосом спросил он. — Но как такое может быть, ведь они давно умерли?

— Ваш мир далеко не первый на моем многотрудном пути, и совсем не последний, — ответил я. — В своих мирах начала семнадцатого и девятнадцатого века эти два великих француза вполне живы и здравствуют. С Генрихом Наваррским мы сразу стали друзьями на почве общей нелюбви к католическим зазнайкам, а вот Наполеона Бонапарта мне предварительно пришлось крепко поколотить в битве при Москве-реке[3] и взять в плен, вместе с остатками его армии. Но и с ними удалось поладить и даже подружиться. Я вернул его на трон с несколькими хорошими советами и наказом больше никогда не ходить походом на Россию. При этом в Европе император французов может делать все, что вздумается: брать штурмом Вену и Берлин, вешать австрийского императора и прусского короля на фонарях или отправлять их на гильотину — мне до этого не будет ровным счетом никакого дела. Главная цель — Англия. Империя, над которой никогда не заходит солнце, должна быть убита в зародыше, чтобы не было ее на планете Земля ни в каком виде. Тотальная война. Все для фронта, все для победы.

— Да, месье Сергий, вы страшный человек… или даже не совсем человек, — покачал головой Франсуа Митерран. — Когда вы разозлились, над вашей головой завис сияющий нимб, а за спиной распростерлись архангельские крылья. Скажите же, кто вы такой на самом деле?

— Нимб и крылья появляются тогда, когда во мне просыпается младший архангел, неотъемлемая часть моей ипостаси Специального исполнительного Агента Творца Всего Сущего, — вздохнул я. — Не стали бы вы мне дерзить, и ничего бы не было. Иметь дело с моей ипостасью самовластного монарха гораздо приятнее. И еще должен сказать, что не убиваю я вашу европейскую цивилизацию, а оттаскиваю ее за уши от того, что страшнее самой смерти. Через тридцать лет после нынешнего момента гноище и пепелище на месте нынешней Европы будет просматриваться уже определенно. Господин Клаус Шваб, на сходку к которому вы поскакали с такой готовностью, уже запланировал пауперизацию и элиминацию большей части человечества, и в первую очередь это касается чрезвычайно раскормленного европейского среднего класса, который перестал быть нужным после того, как пал великий оппонент на Востоке. Мне эти планы противны и как человеку, и как Специальному Исполнительному Агенту, поэтому я и действую с такой бесцеремонностью и решительностью.

— Я вам не верю, — заявил Миттеран. — Точнее, не хочу верить, так как всю жизнь считал, что устранение русской угрозы принесет Единой Европе одно только счастье и процветание. Наша мечта — это жизнь в безопасности, когда не надо будет готовиться к отражению нашествия диких и кровожадных московитских орд.

— И сколько раз за всю вашу историю с тринадцатого века московитские орды нападали на Европу и сколько раз разные европейские завоеватели ходили в грабительские походы на Восток, но были биты там смертным боем? — спросил я. — Первое не случалось ни разу, а вот примеров второго в истории осталось превеликое множество. Это России ради сохранения своей безопасности требуется постоянно находиться в готовности отразить вторжение на свою территорию армии двунадесяти языков, а потом, развернув ход войны вспять, сломать вражескую силу и водрузить Знамя Победы над столицей государства-агрессора. Когда вам нужно напугать кого-нибудь русской или советской угрозой, вы надеваете на себя шапку-ушанку, буденновку со звездой или казачью папаху, подходите к зеркалу и начинаете корчить рожи. Получается очень убедительно, только вот боитесь при этом вы исключительно сами себя. Однако я понимаю, что вымышленная угроза может оказаться даже страшнее настоящей, ведь, крича об ограничении российского влияния и готовясь к превентивной войне с московитскими варварами, вы сами приближаете неизбежность окончательного решения европейского вопроса во имя той же безопасности, только уже российских городов и весей. Урок двадцать второго июня сорок первого года мы, русские, запомнили крепко, и теперь никому не дадим повторить что подобное. Только мы не будем класть пусту целые страны, истреблять или угонять в полон народы. Нет. Пройдет пятнадцать или двадцать лет, европейцы привыкнут к придавившей их русской имперской власти, и не смогут даже и представить, что можно жить в своих маленьких племенных государствах, а не в огромной стране от Лиссабона до Владивостока.

— Я вам опять не верю, — покачал головой Миттеран, — к такому невозможно привыкнуть никогда.

— Привыкли же все прочие европейцы к оккупации американцев, — возразил я в ответ. — Франция пока стоит немного наособицу, но один из следующих французских президентов по имени Николя Саркози вернет ее в военные структуры НАТО, после чего американское господство на европейском континенте станет безоговорочным. Впрочем, помимо явной власти американских политиканов, президента и конгресса, есть власть тайная и почти незаметная, но при этом значительно более действенная. Я имею в виду транснациональные корпорации, которые уже сейчас решают, что ваша Франция будет производить, у кого и по какой цене покупать сырье и энергоресурсы и кому продавать готовую продукцию. Вот это и есть та дорога, что ведет прямо в ад. Стоит всего один раз заплатить датские деньги[4], и вы уже никогда не избавитесь от датчан.