Французы начали подбираться к Малахову кургану, заложили 1-ю параллель на Сапун-горе на расстоянии в 840 сажень. Подготовили позиции для крупнокалиберных орудий и 50-фунтовых мортир. А тут — раз, пришел русский царь и все испортил.

Если мы укрепимся за Килен-балкой — а кто теперь нам помешает? — то прощай подходы к кургану. Могут попытаться навалиться на него со стороны Зеленой горы, да и то вряд ли.

Какой вывод?

Вывод простой. Союзникам нужно вернуть контроль над всей Сапун-горой, вплоть до спуска к Инкерманскому мосту. А стало быть, нам нужно как можно быстрее перекрыть редутами подходы к бывшему лагерю де Ласи — от перевала до спуска в Килен-балку.

И не забыть, что она проходима в любое время, кроме зимы. Что в районе разрушенного редута Виктория есть удобные спуски-подъемы и справа, и слева — это доказали действия отрядов Соймонова и Кодрингтона, когда в октябре резались в оврагах.

То есть нужны еще батареи. Тотлебен меня проклянет.

Я перестал пялиться на надоевший пейзаж, развернулся и перешел на другую сторону. Туда, откуда открывался вид на Балаклавскую долину.

Не менее впечатляющая картина.

А если ее еще домыслить…

С Сапун-горы в свете догорающего солнца отчетливо просматривалась высокая гора над бухтой, старинная генуэзская башня и, краешком, расположенный рядом с ней лагерь англичан, продуваемый всеми ветрами.

А ниже, невидимый отсюда, похожий на зигзаг молнии залив. Такой глубокий, что корабли могли приставать вплотную к берегу.

Что они, собственно, и делали. Набились как сельди в бочку. И берег завалили грузами — не пройти, не проехать.

Эх, туда бы, в это скопление дерева и парусины, закинуть десяток зажигательных снарядов. Вот бы полыхнуло!

Утопия? Но получилось же на скорую руку и на коленке сварганить аналог коктейлей Молотова для штурмовых групп.

Ничего сложного, если взять у моряков начинку из брандскугелей и развести ее до жидкого состояния (если, конечно, есть кому подсказать столь простую идею). Танк, конечно, не сжечь, но хвост подпалить гальскому петуху — запросто.

Я распорядился, и «ручной брандскугель», как его тут же окрестили флотские, успешно прошел испытания как оборонительное оружие на Сапун-горе.

Французам понравился. И англичанам. Да-да, именно его де Ласи окрестил «дьявольским снарядом» и именно он повинен в позоре «пеших охотников» генерала Боске.

До зубовного скрежета хочется провести диверсию в Балаклаве. Прямо руки чешутся. Или тайная операция охотников, поднаторевших в ночных вылазках, или стремительный кавалерийский рейд.

С Милютиным такого не обсуждали, однако ж думал о таком, прикидывал. Книжки вспоминал, фильмы разные. Если им верить, смелость города берет, не то что порт под кодовым названием «бардак на максималках».

Оба варианта годные. Только со вторым есть одна проблемка. Лошадиная бескормица. От нее в равной степени страдаем и мы, и союзники.

Но у нас есть преимущество. Вот-вот наступит крымская весна — резко, как армейский понос. Без долгого таяния снегов, без возврата метелей и мороза. Доказательство — гора желтых тюльпанов, которую я увидел утром. Скоро, очень скоро степь зазеленеет, и отправленная туда кавалерия сможет раньше англичан восстановиться. И шашки подвысь, аллюр три креста?

Или не ждать? Черноморские пластуны под рукой, «зажигалки» есть, проводники из греков, прожившие в Балаклаве больше полувека и знающие все потайные тропы…

Что ж, уже похоже на план.

Стемнело.

В небольшом нашем лагере загорелись фонари.

Поднялась суета — готовились к пиру победителей. В воздухе ощутимо запахло сгоравшей виноградной лозой и горячим хлебом. Два кавказца в ранге подполковников колдовали у костра, нанизывая куски мяса на шомполы, и гортанными криками шпыняли денщиков, выпекавших на маленьких печках чуреки.

Шашлык будет!

И вино — его притащили несколько корзин. На вечерние посиделки обещались прибыть герои дня — наиболее отличившиеся генералы.

Вскоре они начали собираться.

Лабынцев, как всегда, затрапезный и какой-то сонно-грустный. Веселый Липранди-младший с рукой на повязке. Хрулев, черный от пороха и без единой царапины. Скромница Хрущев, у которого добавилась к бинтам на голове глубокая ссадина через всю щеку. Еще пяток генералов, разной степени пострадавших и очень стесняющихся своего вида, неподобающего царскому пиру.

Я с ними долго засиживаться не стал. От души всех поблагодарил, раздал обещания наград, отметил, что с нерешительностью покончено раз и навсегда.

Мои слова были встречены одобрительными возгласами. Все были на подъеме, у всех глаза горели так, что и без слов понятно — готовы горы свернуть и хоть сейчас навалиться на француза.

— Не хочу портить вам праздник, да только лихой наскок пока отменяется. Раны зализать, боеприпасы накопить. Нас ждет тяжелая работа — без грамотно налаженного снабжения любые планы улетят псу под хвост, — все помрачнели, понимая справедливость моих слов. — Пойду, не буду портить вам праздник. Вы же гульнуть хотите, а меня станете стесняться. Заслужили! Веселитесь!

Я встал, выпрямил спину и, чувствуя свинцовую тяжесть в ногах, отправился в палатку.

— Государь, — окликнул меня Лабынцев. — Можно на два слова вас отвлечь?

— Пойдем, Иван Михайлович, — устало поманил его за собой.

Мы зашли в палатку, скупо освещенную масляной лампой. Расселись.

— Ваше Величество, ну какой из меня командующий? Переведите на корпус или дивизию, — взмолился Лабынцев с щемящей тоской в голосе и взоре, неподобающей победителю. — Вы меня временным назначили, чтобы Сапун-гору взять. Получилось. И все благодаря вам.

— Не скромничай! Штурмовой отряд ты подготовил, что надо. И с Липранди все по часам выверил. Правда вы, два сапога пара, зачем-то в самую гущу полезли. Виданное дело, чтобы командующий и его начальник штаба полки в атаку водили?

— Меня пуля не берет, — отмахнулся генерал, почему-то повеселев. — Так солдаты говорят.

— А граната или ядро?

— Когда были под Дарго с Воронцовым, рядом с нами упала граната. И мы оба не пошевелились, пока она дымилась. Хорошо хоть не взорвалась.

— Ты это к чему?

— Так я же говорю: с Воронцовым! Светлейший князь, наместник Кавказа, а рисковал в равной мере со всеми.

Я только рукой махнул: ну что с этими вояками поделать? Бравада, демонстративное презрение к смерти — она сидит в русских генералах с кадетских времен. И ничем ее не вышибешь.

— Насчет командующего подумаю, — пообещал Лабынцеву. — Что дальше-то делать будем?

Мы склонились над картой и, позабыв о времени и усталости, долго обсуждали ближайшие планы.

Прервались, когда с улицы раздались звуки музыки, пение и восторженный хохот. Задорная мелодия канкана потянула меня из-за стола. Захотелось краешком глаза взглянуть, как веселятся наши герои.

Не стесняясь Лабынцева, приник к окошку в брезентовой стенке и присвистнул от удивления.

Генералы составили круг танцующих. Приглашенные полковые песенники заливались соловьями. В свете горящих факелов Хрулев в обнимку с каким-то интендантским начальником, пародирующим петербургского денди, отдувал канкан. Остальные хлопали.

Потом составилась мазурка. Потом лихая полька. Липранди, не обращая внимания на рану в руке, вел в кругу моего флигель-адъютанта фон-Мирбаха, изображавшего даму. «Даму» в высоких сапогах с позолоченными шпорами и бараньей шапке!

— Распурхались с англичанкой, и пошла трясучка! — беззлобно буркнул из-за моего плеча Лабынцев.

Я не успел вставить и слова.

Со стороны бывшего лагеря Эванса де Ласи поднялась ожесточенная ружейная трескотня. Забухали пушки.

— Это ночная атака, — всполошился побледневший Лабынцев. — Не иначе как Боске! Решил отобрать у нас отвоеванное утром.

Внутренний холод продрал меня до печенок. Все достижения труднейшего дня оказались под угрозой.