Портрет времени изображается как портрет неверной, блудной женщины, портрет нераскаявшейся Магдалины с обновой («ХВАЛА ВРЕМЕНИ»). Вместо розового платья юношеских мечтаний — шорохи и шелесты книжных страниц и весенние чешские ручьи: «Как Дзингара в золоте / Деревня в ручьях». Земной «парче», воплощенной красоте противостоит в сборнике «После России» очарование невидимого духовного мира «вереск-сухие ручьи». Любимый, молодой красный цвет «старится», уступая место седостям, тусклостям, серебряностям новой Марины — эмиграции, уединения, углубленного самосозерцания. В стихах «После России» утверждается не красное, а седое, серебряное, прозрачное, нездешнее: «(Я краске не верю! / Здесь пурпур — последний из слуг!)» в «Деревьях». И если торжествует земная любовь, то ей не нужны наряды: «Всю меня в простоволосой / Радости моей прими!». Еще иногда очаровывают «шелка» души, уст, но четче проступает мир, где прельщает не платье, а «мнимость другой руки…». Неоднократно повторяется в стихах «После России» мотив крылатого или мужественного рукава: («Провода», № 3 цикла; «Так, в скудном труженичестве дней…»). Цветаева представляет мир спартанской дружбы, поэтического родства, «плоских как меч одежд» («Помни закон…»). В «Новогоднем» (1927) вообще отсутствуют упоминания одежды, и только чернильныйследнаруке является земной приметой умершего Рильке. Не случайно в черновике стихотворения, обращенного к покойному Стаховичу (1919), Цветаева отмечает важную для нее неловкость: она стоит над гробом Стаховича в варежках, противопоставляет аристократические «восхитительные руки»[474] Стаховича своим, рабочим: «Простите мне, мой светский друг, / Что в варежках стою»[475] Сравним окончательный вариант: «Прославленный простите, друг, / Что в варежках стою!»[476]. В начале стихотворения Цветаева акцентировала внимание на цвете: «На синей варежке моей — / Две восковых слезы». «Синий» символизирует духовное начало, связанное с Богом, Небом и космосом[477]. Действие происходит «в продрогшей церковке». Дыханье дано, как «дымок», струящийся к небу в память о Стаховиче: «И с синим ладаном слилось / Дыханье наших уст». Приведенный выше черновой вариант второго стихотворения цикла показывает, что речь идет о нарушении светского этикета, важного в контексте темы Старого Мира Культуры и Поэзии, частью которого и воспринимается Стахович: «Ты сошел в могилу, русский барин. / В красный час всемирного пожара / В черный час всемерного потока / Ты один еще являл нам чары / Барственной России и Европы»[478].
Еще один пример символического восприятия деталей одежды, связанной с руками. 29го ноября 1928 года Цветаева сообщает А. А. Тесковой: «…Сегодня в Прагу выезжает чета Савицких. Посылаю Вам с ними — если возьмут — крэмовые замшевые перчатки, я их немножко поносила, чтобы не выглядели новыми. Отлично стираются в мыльной пене (или в „Люксе“) — только не надо ни выжимать ни ополаскивать»[479]. Строчки письма не могут не вызвать улыбку. Цветаевой страстно хотелось «немножко поносить» новые перчатки, ведь лишних денег никогда не было, но в этом поступке есть и поэтический подтекст: перчатки «с руки» — знак абсолютногодоверияиродства, недаром в старину перчатку бросали в знак войны. Тескову вряд ли смутило желание Цветаевой послать ей ношеные перчатки. В качестве комментария к этому письму нельзя не вспомнить рассказ матери Цветаевой, М. А. Мейн, о том, как Рубинштейн после концерта пожал ей руку, и она двадня не снимала перчатки, желая продлить счастливое мгновенье. Образец метафорического осмысления символа «перчатки» можно найти в стихотворении «Только в очи мы взглянули — без остатка…»: «Как на горло нам железная перчатка / Опускается по имени закон». Примеров метонимии и метафорического использование культурных символов, связанных с одеждой, довольно много и в творчестве близкого Цветаевой Пастернака. Во второй части поэмы «Лейтенант Шмидт», во второй главе: «Вы революцьонер? В борьбу / Не вяжутся в перчатках дамских», глагол «вязать» переносится в область революционных действий в значении «ввязываться». В самом начале поэмы «Лейтенант Шмидт»: «Шелка зонтов дышали жаждой грома». В поэме «Спекторский» (1925–1930), где Пастернак использует образ закройщика-века: поэт пишет о Марии Ильиной, прообразом которой явилась Цветаева, а затем переходит к характеристике века: «…Где верно все, что было слез и снов,/ И до крови кроил наш век закройщик, / Простерлось красотой без катастроф / И стало правдой сроков без отсрочки»[480]. В восьмой главе: «История не в том, что мы носили,/ А в том, как нас пускали нагишом». И конечно, для Цветаевой он пишет в девятой главе о квартире, в которой жили «швея, студент, ответственный работник, / Певица и смирившийся эсер», потому что она сама — «швея» и «певица». И вспоминается образ швейки-зари в стихотворении «Анне Ахматовой» (1929), написанном сразу после выхода книги Цветаевой «После России». В стихотворении «Город»: «Ветер треплет ненастья наряд и вуаль» (1916, 1928). В стихотворении «Мейерхольдам» (1928): «У окна, опоздавши к спектаклю, / Вяжет вьюга из хлопьев чулок». В стихотворении «Опять весна» (1941): «Это ее чародейство и диво, / Это ее телогрейка за ивой, / Плечи, косынка, стан и спина, / Это Снегурка у края обрыва». Поэт использует «швейные» ассоциации в стихах из романа «Доктор Живаго»: «Разлука», «Хмель», «Свиданье», «Земля». В «Спекторском», в третьей главе встречаем такое, рисующее эпоху сравнение, выросшее из бытовых, жизненных обстоятельств:
Когда он в сумерки открыл глаза,
Не сразу он узнал свою берлогу.
Она была светлей, чем бирюза
По выкупе из долгого залога.
Знал ли Пастернак о любви Цветаевой к бирюзе и вообще к ювелирным украшениям? В «Спекторском», в шестой главе, Пастернак уподобил оставленные вещи Марии сверканию яхонта, то есть рубину. Лабиринт Борис Леонидович называет в поэме из-за трагедии Цветаевой «Тезей», так что упоминание бирюзы у Пастернака, скорее всего, тоже ведет к Цветаевой и ее лирике, где она писала про «браслет из бирюзы старинной» («Быть нежной, бешеной и шумной…»); осыпанный бирюзой серебряный браслет Цветаева вспоминает среди любимых земных примет в стихотворении «С большою нежностью — потому…» (1917). Летом 1927 года у Цветаевой украли «чудный старинный браслет (курганный)» и еще несколько ювелирных украшений (VII, 121). Это был, вероятно, тот самый браслет, «осыпанный бирюзой»; Цветаева вспоминала о нем в письме к Н. Гайдукевич 13 июля 1935 года. Знала Цветаева о свойствах бирюзы и очень ценила ее, недаром собиралась послать дочери Але в лагерь, в ссылку ее браслеты с бирюзой. Бирюза — камень, меняющий цвет с голубого на буро-зеленый и даже черный. В мусульманском мире созерцание бирюзы приравнивалось к лицезрению Корана, бирюзу считали сильным талисманом успеха и счастья. В Европе XV–XVI веков бирюзу носили больше мужчины, она считалась талисманом против падений[481]. В тридцатые годы Аля не носила колец, которые дарила ей мать; об этом Цветаева с огорчением писала А. Берг. Марине Ивановне казалось, что Аля недостаточно бережно обращалась с украшениями. Возможно, в те годы Алина небрежность была обусловлена сложными отношениями с матерью. В стихотворении «Но тесна вдвоем…» (1922) Цветаева написала о том, что в час страшного суда человек предстанет без всяких земных украшений. Может быть, ей хотелось прислать Але то, что доставляет радость, дает верить вЖизнь, что-то волшебное, магическое, способное победить зло и помочь уцелеть!
О сто моих колец…
«1911 год. Я после кори стриженная. Лежу на берегу, рою, рядом роет Волошин Макс.
— Макс, я выйду замуж только за того, кто из всего побережья угадает, какой мой любимый камень.
