Перед рождением сына Георгия, 31 января 1924 года, Цветаева провела вечер у Анны Ильиничны Андреевой[335], «смотрели старинные иконы и цветную фотографию»[336]. Сергей Яковлевич Эфрон в студенческую пору в Пражском университете занимался в семинаре Никодима Павловича Кондакова (1844–1925), ученого, академика-византолога, автора фундаментальных работ по иконописи[337]. Рассказ о смерти гениального Кондакова содержит письмо Цветаевой от 19 февраля 1925 года, содержащее мысль о посмертии, сожалении об утрате интеллектуального сокровища мозга ученого и одновременно мысль о своей голове, о своем даре поэта, тайный страх расставания с жизньюмысли: «Узнав, — слезы хлынули градом: не о его душе (была ли?), о его черепной коробке с драгоценным, невозвратимым мозгом. Ибо этого ни в какой религии нет: бессмертия мозга. <Сережа> уже видел его: прекрасен. Строгий, чистый лик. Такие мертвые не страшны, страшна только мертвая плоть, а здесь ее совсем не было… Я рада за него: не Берлин и Париж — славянская Прага. И сразу: умираю. С этим словом умер и Блок… Я рада, что вы с Адей[338] его слышали. Он останется в веках» (VI, 723–724). В письме Борису Пастернаку <10–14 июля 1925 года> Цветаева упоминает о докторской работе Сергея Яковлевича «Иконография Рождества»[339]. Полное название работы: «Иконография Рождества Христова на Востоке»[340]. Как об ученике Кондакова Цветаева пишет о муже 12 сентября 1929 года Р. Н. Ломоносовой.
Троеручица
С чудотворной иконой Богородицы «Троеручицы» (Дамаскинской) Цветаева отождествила себя в стихотворении «Коли милым назову — не соскучишься!..» (6 апреля 1916), подчеркнув свое творческое многообразие: «Коли милым назову — не соскучишься! / Богородицей — слыву — Троеручицей: / Одной — крепости крушу, друга — тамотка, / Третьей по морю пишу — рыбам грамотку» (I, 279). По Св. Преданию, оклеветанный Иоанн Дамаскин (VIII век), защищавший иконы, был лишен руки. Третья рука на иконе — серебряная рука, подаренная иконе Иоанном Дамаскиным за то, что Богоматерь после молитвы помогла ему исцелить отрубленную руку. Начальные строки стихотворения отчасти комментирует такая запись: «Мне никогда не приходилось искать стихов. Стихи сами ищут меня, и при том в таком изобилии, что я прямо не знаю — что писать, что бросать. <…> Не времени, — рук не хватает!»[341] Эти строки — лирическое осознание своей избранности, того, что есть стихи, непонятные простому читателя, понятны «рыбам», написанные на языке вселившейся в поэта стихии. Стоит добавить, что дни праздника иконы Божией матери Троеручицы — 11 июля (ст. ст. 28 июня) и 25 июля (ст. ст. 12 июля), что близко по дате ко дню Ангела Цветаевой — 17/ 30 июля (Марина). Упоминание о святцах, с записанными днями именин, содержит стихотворение того же дня — «Люди на душу мою льстятся…». Датой 11 июля в 1921 году помечены второе и третье стихотворения цикла «Георгий»; 11-ым июля 1937 года — начало работы над «Повестью о Сонечке». Июль для Цветаевой — поминальный месяц: в июле умерла ее мать, М. А. Мейн, брат мужа, П. Я. Эфрон[342]. 11 июля ст. ст. 1909 года, день св. Елены (Ольги) — деньрождения погибшего Н. П. Гронского: «…я в Ольгин день родился…»[343]. Молодой поэт, как Сонечка Голлидэй, как герой «Повести о Сонечке» актер Володя Алексеев, по-настоящему любил Цветаеву и ее поэзию. Лето 1937 года — годовщина переписки Цветаевой и Гронского. Поскольку в 1916 году иконописный образ Троеручицы отразился в стихах, а в 1919 году, в пору общения с Сонечкой Голлидэй, Марина Ивановна постоянно соотносила часы души с православным календарем, можно предположить, что и в 1937 году Цветаева в этом соответствии видела добрый знак, черпала силы для работы.
Р. Войтехович, разбирая состав сборника «Психея» (1923), заметил: в циклы «Стихи к дочери», «Бессонница», «Муза», «Плащ» входило 11 стихотворений, а в год выхода «Психеи» (1923) Але исполнилось 11 лет[344]. К отмеченному Войтеховичем, добавим: одиннадцать стихотворений входило и в цикл «Сугробы» (1922), а 1911-й год ознаменовался встречей с С. Я. Эфроном в Коктебеле в доме Волошина, умершего 11 августа 1932 года. Так что число «одиннадцать» для Цветаевой было числом жизни, рождения, смерти, творчества, юности[345], любви, Прошлого («Жизнь и смерть произношу со сноской, / Звездочкою» — в «Новогоднем»), числом, символическую роль которого она, вероятно, и отметила, начав в этот день в 1937 году повесть о Молодости.
Иоанн Богослов и Взыскание погибших
Среди вещей, которые Цветаева взяла с собой, собираясь ехать к находящемуся в Праге после разгрома Белого движения мужу, — была икона, которая сопровождала семью вплоть до отъезда в СССР. Расставшись с этой иконой в 1939 году, Цветаева расскажет в письме А. А. Тесковой о дне отъезда из Франции: «На прощание посидели с Муром по старому обычаю, перекрестились на пустое место от иконы (сдана в хорошие руки, жила и ездила со мной с 1918 г. — ну, когда-нибудь со всем расстанешься: совсем! А это — урок, чтобы потом не страшно и даже не странно — было…»[346] Цветаева пишет об этом, потому что боится своего поступка, опасается возвращения в неизвестность: недаром отсутствие «иконочки» в поэме «Молодец» является признаком отсутствия Божьей помощи: «Только шип один жесток: / Что живем без помощи! / Ни одной на весь чертог / Не найдешь иконочки». По словам Б. М. Мансурова, любимая икона Цветаевой — это икона «Иоанн Богослов. В Молчании». Начало XVIII века. Дерево. Лекас. Масло. Золото. Икона была привезена из Парижа Ариадне Сергеевне Эфрон кем-то из знакомых. Эту икону передала в дар ГЛМ ее подруга Ада Шкодина-Федерольф в 1978 году[347]. На этой иконе за левым плечом Иоанна — крылатый Ангел[348]. Наделенный огромным лбом, испещренным морщинами, Иоанн держит в руках Евангелие, раскрытое на любимой Цветаевой странице: «В начале было Слово…». Иоанн приложил три перста к устам в знак молчания, как бы в знак того, что самые главные, тайные слова, услышанные от Ангела, не будут произнесены. Вот почему для Цветаевой, вероятно, так важен мотив молчания, который проходит через ряд ее произведений, а также важны мифологемы лба и Ангела[349]. «Последнее моление о чаше / Верблюда и купца…, — записывает Цветаева о себе в одной из предсмертных тетрадей в 1940 году в Москве, во время редактирования стихотворения „Земное имя“. — NB! Моление о чаше (<евангельское>) звучит как: — Да не минет меня, точно Он, и молясь, чтобы минула, — призывал. (NB! Да так и было)»[350]. Эта запись в 40-ом году связанная с судьбой мужа, заканчивается символическим замечанием: «NB! Сегодня (26-го сентября по старому (Иоанн Богослов) мне 48 лет. Поздравляю себя 1) (тьфу, тьфу, тьфу!) с уцелением 2) а м.б. 1) с 48-ью годами непрерывной души»[351]. Образ поэта в 1940 году дается Цветаевой через воспоминание библейского эпизода, являющегося одним из самых частых в иконописи и в живописи — «Моление о чаше». Цветаева сознавала, что начинается самое трудное для нее время, и пыталась найти поддержку в христианском Святом Предании, хотя трактовала его на свой лад. Это отразили не только стихи, но и записи снов: сон о конце жизни 23 апреля 1939 года; сон о хождении по водам 1940 года[352], сон 1941 года — по мотивам иконы «Успение Пресвятой Богородицы».
Среди икон личного «иконостаса» Цветаевой вспомним икону «Взыскание погибших»: именно перед этой иконой, особенно почитаемой в Москве, происходило венчание Марины Цветаевой и Сергея Эфрона. Сроки венчания, судя по письмам близким, переносились. В письме Волошину 10 января 1912 года Цветаева даже написала, что венчание пройдет за границей. Первоначально свадьба намечалась на 7–8 января 1912 года (письмо Е. О. Волошиной сыну), потом была отложена до 16 января (письмо Е. О. Волошиной от 1 января 1912) и, наконец, венчание состоялось в Палашевской церкви в Москве 27 января 1912 года, недалеко от Трехпрудного переулка, в нескольких метрах от Тверской, на Успенском вражке (ныне — Брюсов переулок).
