Глава пятая

ПРОХЛАДНЫЙ САД

…Мне сад был — тетрадью

Тетрадь была — садом…^[251] (1931)

В 1928 году Цветаева мечтала написать чужой сад, взгляд на сад девочки — женщины — старухи, три разных взгляда на мир и три состояния своей души: «Хотелось бы написать САД. Одеяло упало в соседний сад. Я (<женщина>) иду за ним. Мы <всходим>. Павильон. — Девочка идет за уроненной игрушкой. Ее сад. Старуха идет за уроненным вязаньем. Ее сад. Можно (усложнение) чтобы и <девочка>, и <женщина>, и старуха — одна и та же. Таков будет сад, когда ты в <следующий> раз в него придёшь. <Предвосхищающий> будущее»^[252]. Сад будет написан шесть лет спустя, не соседний, недоступный в своем великолепии, а собственный, подаренный Богом в единоличное владение. Вероятно, на создание стихотворения повлияло заглавие последней книги Рильке «Vergers» («Фруктовые сады» — фр.). Цветаева попросит Бога о саде уединения, впрочем, в интонации ее голоса скорее требование, чем мольба:

За этот ад,

За этот бред,

Пошли мне сад

На старость лет.

Стихотворение «Сад» (1 октября 1934, Ванв) не было опубликовано при жизни Цветаевой. Марина Цветаева работала над ним в 1934 году, возвращалась к нему в 1939-ом. Сад одиночества — награда за годы труда для беглеца-поэта — видится местом отрешения от всего, главенствующего в жизни, от всего, что составляет человеческую суть. В черновике в строках «Сада» звучала авторская ирония. После 24 стиха следовало:

Без ни шу-шу,

Без ни ку-ку, —

Чтоб куст шумел,

А не в кусту…

(О <вспомяни>

Эфрат и Тигр!)

Без детских и без <плотских> игр^[253].

Цветаева все время оглядывается на первые дни Земли: ей не хватает в жизни той первозданной естественности, когда человек еще не начал управлять природой. Она тоскует по миру до сотворения Адама. Ее «Сад» — гимн красоте природы и жажда пустого единоличного сада, где не было бы и Бога-садовода. Заметно в черновике стремление дать сад через влагу, водную стихию, напоминающую, намеренно или нет, о тропиках Африки:

Как в смертный час

Чтоб был он пуст:

Без взгляда глаз,

Без вкуса уст

Чтоб ливнем — мок,

Листвою — прел…

Без следу — ног,

Без следу — тел…

……….

А может даже — без тебя

Бог?^[254]

В окончательном варианте единственный эпитет, рисующий природу, — «прохладный» сад, противопоставленный горячему, страстному, мирскому существованию. Все остальные определения сада даны через отрицания человеческого круга — мира взгляда и слуха, мира «горбатых лет». В БТ, составленной в 1938–1939 годы, «Сад» записан с лакунами (автором выпущены стихи о Боге):

Скажи: довольно му'ки — на

Сад — одинокий, как сама.

(Но около и Сам не стань!)^[255]

— Сад, одинокий как ты Сам.

Такой мне сад на старость лет…

— Тот сад? А может быть — тот свет? —

На старость лет моих пошли —

На отпущение души^[256].

В 1934 году Цветаева записала в тетради слова сына, показавшиеся ей справедливыми, не по-детски умными: «Мур, на мой <рассказ>, как я 14 <лет> в солнечный день <хотела> быть всюду сразу и оттого никуда не шла:

— Знаю, Вы хотели быть Богом. <Только> он всюду сразу везде. Или — солнцем.

Elancourt, par Trappes (S. et O.) chez Mme Breton (на холму, на ферме. Собака Феликс, <которая>, пока пишу (спешу!) спит у моих ног под столом. 10 ^го <августа> 1934 г.)»^[257]. Сад, подаренный в качестве отпущения грехов — последний из вариантов ЧТ. Были и другие: на «воскрешение / воскресение, искупление, отрешение»^[258] души. В 1939 году этот ряд дополняется новыми вариантами: обновление, очищение, одарение, озарение, оперение, вознесение (души).

У «на отпущение» — еще какой-то, первый, до-смысла, что-то окончательное и успокоительное, м.б. мой смертный день^[259], — рассуждает Цветаева в тетради.

«Дом», «Бузина», «Деревья» («Кварталом хорошего тона…»), «Тоска по родине», «Куст» связаны друг с другом, с одной стороны, тем, что вызваны к жизни Пастернаком, собеседником-поэтом, на которого досадовала Цветаева и к которому обращалась, и тем, что обозначают царство природы единственным мерилом ценности бытия и земного существования. Цветаева не всегда помечает, где написано стихотворение, но «Куст» написан в Эланкуре, «Дом» в Мёдоне, «Бузина» начата в Мёдоне, окончена в Ванве, в Ванве создан и «Сад». Вероятно, Цветаева благодарно делает это, когда произведение местом вызвано к жизни. В письме Рудневу 3-го октября 1935 года по поводу прозы «Черт» Марина Ивановна пишет: «Почему Вы убрали: Ванв, 1934 г. Читатель всегда радуется времени и месту, а автору это — необходимость»^[260]. Но вот «Тоска по родине» не имеет указания на место в пространстве, и в этом сознательном авторском отказе от земной приметы ее двоемирие и трагизм.

Глава шестая

ЛИСТ НА ВЕРШИНЕ

Наслоение любви (почва).

1001 круг дуба. <Только> когда

срубят узнают^[261] —

Еще одна лирическая ветвь творчества Цветаевой 30-х годов — цикл «Маяковскому» (1930), цикл памяти Волошина «ICI — HAUT» (1932), цикл «Надгробие» (1935), обращенный к погибшему Н. Гронскому, и «Стихи сироте» (1936) Штейгеру — все эти произведения объединены тем, что адресованы ПОЭТАМ. И только последний цикл — живому поэту. Все они — памятники-посвящения, поскольку для Цветаевой «роднее бывшее — всего».

«Стихи сироте» направлены к поэту в минуту его тяжелой болезни, он для Цветаевой «сквозной», «бумажный» собеседник. Чем неживее, больнее Анатолий Штейгер («Разбиваются в самом начале / О густую решетку сердца»^[262]), тем проще Цветаевой говорить о том, что она чувствует, потому что беседует она с душой. Стихи Штейгеру пишет не мать, которой ей как будто хотелось с ним быть, не любовница, а сама Природа, прикинувшаяся женщиной, или пантера, утащившая человеческого детеныша к себе в пещеру, или Маруся поэмы «Молодец», любящая покойника на мине, в Геенне и в бездне:

Скороговоркой — ручья водой

Бьющей! — Любимый! больной! родной!