В палату семь раз умершего и столько же раз воскрешённого Гвеллайна Ячер входил, будучи на взводе, а когда нашёл глазами дамочку, цеплявшуюся за него вчера, не очень ласково спросил:

— Ну⁈

Нобларина Гвеллайн — такая же белёсая и высокая, как и её сын — вскинула на Ячера взгляд и прошипела куда громче, чем шипели Уна и Роуза вместе взятые:

— Да ш-ш-што вы с-с-себе вообщ-щ-ще поз-з-зволяете?

— Бутылочку вина раздавить перед сном позволяю, коробку шоколадных конфет в одну харю заточить позволяю, ещё позволяю себе сон после долгого дежурства. А вот какого дракона вы решили, что можете себе позволить мой сон нарушить — это уже вопрос к вам.

Ячер обладал иммунитетом к взгляду, которым его пыталась пригвоздить к стене нобларина Гвеллайн. В конце концов, он вырос с матерью и бабкой, способными превращаться в ледяных фурий и самой императрице давшими бы фору в умении обдавать собеседника светским презрением.

— Ш-ш-што вы сделали с моим мальчиком? — разъярённо спросила дамочка.

Сам мальчик весом под центнер и возрастом постарше Ячера, смотрел на него с постели так, будто собирался немедленно отдать приказ о казни через повешение… за яйца. Внезапно сквознячок под халатом показался чересчур прохладным и излишне бодрящим. Вид пациента комцелю не понравился. Кожа имела отчётливый серый оттенок, совершенно не красивший и без того не шибко красивого Гвеллайна.

Видимо, потребуется повторить манипуляции по извлечению из него яда уже завтра. В крайнем случае — послезавтра. Вряд ли он протянет дольше.

— А вы прямо-таки уверены, что это ваш мальчик? — нахально спросил Ячер, переводя взгляд на взбешённую нобларину. — После семи-то воскрешений…

Дамочка в баснословно дорогом наряде вспыхнула так, что он с интересом ждал, начнёт ли на платье плавиться золотая нить, которой так щедро было вышито декольте.

Не начала…

На этот раз он смог рассмотреть собеседницу получше. Пожалуй, она была красива. Утончённая, беловолосая, с тонкой нежной кожей, сквозь которую просвечивали голубоватые венки, с ярко светящейся на виске родовой печатью, отнюдь не похожей на печать самого Гвеллайна.

Ячер даже моргнул на всякий случай.

Нет, печать однозначно отличалась. Если верить ей, то стоящая перед ним дамочка относилась к роду Кентанов, а никак не Гвеллайнов.

— А вы вообще на каком основании находитесь в госпитале? Пациент вам кто? — спросил он, уже зная ответ — тот слишком хорошо читался на двух похожих лицах.

— Сын! — процедила дамочка.

— Внебрачный? — с ухмылочкой уточнил Ячер, прекрасно понимая, что такой вопрос — само по себе оскорбление для дамы высшего света.

Но он очень не любил, когда его будили среди дня.

Очень не любил.

Прямо-таки ужасно не любил!

А свои эмоции он привык демонстрировать ясно и чётко, так как предпочитал раздражать окружающих их проявлением, а не себя — их сдерживанием.

Именно поэтому подчинённые старались его не злить — прекрасно понимали, что в случае чего комцель на них обрушит всю силу своего саркастического гнева.

Но стоящей перед ним дамочке ещё только предстояло выучить этот урок, а Ячер был в том самом настроении, чтобы его преподать.

Задыхаясь то ли от своей важности, то ли от его неимоверной наглости, дамочка всшипела на высокой ноте:

— Да вы вообще знаете, кто я?

На вопрос «Да вы вообще знаете, кто я?» Ячер знал прекрасный поэтический ответ. В том смысле поэтический, что рифмующийся.

Однако присутствие Уны не позволило ему блеснуть сомнительной эрудицией, так что пришлось сделать задумчивое лицо и предположить:

— Самка будильника?

— Вы… — задохнулась она, краснея некрасивыми пятнами. — Вы пожалеете о том, что так разговаривали с ноблариной! Я — Женевьева Кентан!

Это имя Ячер, конечно, слышал и сейчас немало удивился. Но дело уже было сделано, а бешеная самка будильника звенела всё громче:

— Я не позволю, чтобы жалкий лардон мне дерзил… Вы будете уволены сегодня же! — взвилась она.

В этот момент из-за его спины выступила абсолютно спокойная и собранная Уна. Вежливым и прохладным, как лезвие скальпеля, тоном она проговорила:

— Нобларина Кентан, позвольте представиться: нобларина Боллар. Вчера я ассистировала комцелю при операции и готова ответить на все ваши вопросы. В чём, собственно, суть вашего недовольства?

Если бы Ячер чуть хуже знал Уну, то оскорбился бы. Решил бы, будто она кинулась его защищать. И от кого? От какой-то напыщенной надоедливой дамочки, считающей, что если её дочь составила партию принцу Ардану, то самой ей теперь позволено всё на свете.

Но он хорошо знал Уну, поэтому счёл её поступок попыткой деэскалировать конфликт и дать Ячеру остыть прежде, чем он скажет очередную грубость, которых на языке у него вертелось уже около десятка.

Её тон — не враждебный, не провоцирующий, не презрительно-насмешливый — просто спокойный и предельно вежливый, мгновенно остудил комнату, как остужает купание в горном ручье.

Выдохнув, нобларина Кентан процедила:

— Леонель сказал, что вы издевались над ним! Что его подвергли бесчеловечным пыткам, никто не дал обезболивающего, никто не реагировал на его протесты и просьбы остановиться! Он часами мучился в агонии! Он раз за разом умирал! С ним обращались, как со скотом! Над ним просто глумились! Ваш комцель над ним глумился! А потом поглумился ещё и надо мной, отправив к швейцару! — обличительно закончила она, а бледно-голубые глаза горели огнём. — И он за это поплатится!

— В таком случае позвольте принести вам глубочайшие извинения. В операционной мы сделали всё, что было в наших силах, чтобы сохранить вашему сыну жизнь. С прискорбием вынуждена признать, что это было ошибочным решением. Вероятно, нам стоило послушать его и позволить ему умереть на операционном столе. Предполагаю, что в таком случае вы были бы довольны исходом ночи.

И снова в тоне — ни намёка на издёвку или сарказм. Абсолютно уместные, формальные фразы: признание ошибки и принесение извинений.

У нобларины Кентан-Гвеллайн от ярости выгнулась верхняя губа, прямо как у взбешённой марчи, вставшей на свечу.

— Какая непозволительная дерзость с нашей стороны не прислушиваться к причитаниям больных и не давать им зелий, который всё равно не эффективны при отравлениях ядом кантрадов. Лунара, выговор лично тебе — пока ты подпитывала магией жизни и оперировала этого мальчика, сопли ему ни разу не утёрла. Безответственная! Пусть нобларина Кентан тебя тоже уволит, — саркастично предложил Ячер.

— Думаю, возникло недопонимание, — ответила Уна, повернувшись к нему. — Мы здесь, в госпитале, считаем, что спасаем жизни и совершаем прорывные открытия в борьбе с ядом кантрада, однако нобларина Кентан очевидно придерживается иной точки зрения и полагает, что мы здесь оказываем бесплатные услуги медицинского характера. А все, кто эти услуги оказывает недостаточно учтиво и без предварительной консультации непосредственно с пациентом, подлежат немедленному увольнению. Ума не приложу, как правильно в таком случае поступать с пациентом, находящимся в бреду или без сознания. Видимо, ждать, пока он придёт в себя и проинструктирует, как именно можно его спасать не оскорбительным и не мучительным способом.

— Знаешь, у меня есть решение. Как жалкий лардон, по очевидному недосмотру поставленный во главе этого госпиталя, до момента моего грядущего увольнения приказываю всем подчинённым не притрагиваться к нобларду Гвеллайну и ни в коем случае его не лечить, — Ячер бросил короткий взгляд на всё ещё серого от яда пациента, а потом посмотрел в глаза нобларине Кентан: — Думаю, ночи через две-три наша ошибка по спасению вашего сына будет исправлена самым естественным образом. Забирайте его домой. Советую сразу в склеп укладывать, чтоб два раза не вставать.

Лицо дамочки перекосилось и побледнело от осознания того, что Ячер не шутит.

Он взял Уну за локоть и развернул к себе:

— Приказ ты поняла? Когда будет готов, дай мне на подпись. Сделай две копии, вторую я лично отвезу Пеннару Первому, как раз сегодня вечером хотел съездить к нему и доложить о нашем открытии. Знаешь, это даже по-своему примечательно: из великосветского чванства стать последней жертвой яда, от которого уже изобретено противоядие. Моё почтение вашим принципам, — отвесил он шутливый поклон и ушёл, утягивая за собой Уну.