И я вспомнила то, что изменило все.

То, чего даже не заметила, пока была под влиянием этой твари, из последних сил пытавшейся подчинить меня и не дать мне очнуться — и все равно проигравшей и издохнувшей в муках.

Смерть Ингарда.

Как он грустно и с полным пониманием ситуации улыбнулся, когда поранился о мой щит, лишая себя малейшей возможности защищаться. Потому что иначе то же сделал бы Очир — ведь не достучись они до меня, я отдала бы душу с’аару на границе Источника света — и тогда твари через меня захватили бы все. Как на моего израненного друга набросились опьяненные спинелью, но бешеные, словно собаки, «сосуды» — потому что он нес опасность самую страшную, и каждый с’аар чуял это. Как кинулся, не успевая, Ингарду на помощь Очир, не верящий, что Ингард пришел в Храм, хотя точно знал, чем это для него обернется.

А Ингард даже через собственную рану продолжал взывать ко мне. Его голос становился тише, все менее и менее различимым. И Очир подхватил Ингарда

«Я же пересказывал тебе твое собственное пророчество», — шептал он над телом.

Именно в тот жуткий миг я поняла: все потеряно. И именно тогда речи с’аара утратили всякую привлекательность. Дело было не в словах Очира. А в том, что я просто смотрела на родное, светлое лицо — как оно становится неживым, — и понимала, что он пришел сюда умирать. Ради меня. Ради этого выбора.

.

И все стало ясным.

Тогда — и сейчас.

Свет дрогнул. По остаткам формы потекли трещины — быстро, жадно, одна за другой. Источник рассыпался — и я начала рассыпаться вместе с ним, но не как жертва, а как часть ловушки, которую наконец смогла увидеть.

И тогда я сделала единственное, что еще могла сделать — чтобы хоть как-то уберечь Сина, я закрыла связь.

Глава 48

Настоящий выбор Теа (Син)

Храм пошатнулся.

Предсказуемо. Однако слишком рано.

Еще мгновение назад Син держал на себе последних с’ааров, вжимая их во внутренний контур ледяного каркаса; одновременно удерживал своды зала, не давая расколотой породе обрушиться на головы убегавших людей; стягивал нити вокруг раненого Амарана — тот стоял на одном колене, весь в крови и пепле, и все равно продолжал вплавлять в камень артефакторный узел, запирающий прикованных к печатям с’ааров в этой разгорающейся западне. И при этом Син же дополнительно прикрывал отступление целителей к боковым коридорам, откуда те сумели бы открыть портал.

Чуть поодаль, под зыбким молочно-голубым щитом, Ула обеими руками удерживала плечи и грудь одного из своих людей, не давая мальчишке истечь жизнью на камни; почти навалившись на раненого, она успевала направлять силу и во второго. Очир, бледный до серости, лечил и выносил еще троих, кого только что бросили паразиты. Он едва держался на ногах, но его изобретательная техника воздействия, не позволившая остальным погрузиться в навязанный покой, работала.

Все шло к завершению.

С’аары, слишком многое поставившие на усиленные Источником светлые «сосуды» и не ожидавшие такого сопротивления, уже даже не пытались прикрепиться к людям. Скованные, чуя скорую гибель, пытались оторваться от ловушек Амарана, свободные — метались под сводами, как и положено перепуганным до смерти тварям — и Син давил их одного за другим, не оставляя и шанса.

И тут столб Света в центре Храма, и без того прошивающий гору насквозь, взвился выше и вспыхнул так ярко, что толща камня окончательно не выдержала. Трещины побежали по скале, воздух наполнился визгом раскалывающейся реальности, и первая волна смахнула с ног несколько целителей у дальнего прохода и взметнула волосы Сина. Внимание метнулось к щитам Теары, по-прежнему находившейся по ту сторону открытого портала. Сам Свет не тронул бы ее, но то, что заставило столб так среагировать, вполне могло истощить защитные слои — и тогда их следовало обновить немедленно.

Но связь пропала.

И весь бой, Храм, Свет, разрушения и сам трещавший по швам мир потеряли значение.

Син не подумал, что это может быть ловушка. Не подумал, что с’аары могут воспользоваться трещинами в его броне, разодрать щиты и нити, укрывавшие людей внизу. Не подумал даже о том, что форма Источника уже разваливается и еще через несколько ударов сердца просто сметет весь зал, выжжет выбросом энергии и похоронит в горе всех, кто не успеет защититься.

В нем не осталось ничего, кроме одной страшной, обнаженной мысли: «Теара».

Старший с’аар что-то прошептал — вероятно, попытался, как и всегда, проникнуть в него словом, отвлечь, воспользоваться болью, договориться. Син не услышал.

Серебряный каркас, державший тварей у потолка, пошел трещинами от одного только взметнувшегося в нем холода. Нити щитов где-то внизу распухли, как перегруженные вены. Один из с’ааров завибрировал, случайно зажатый вспыхнувшими заговорами, как тисками. Камень вокруг тоже пророс льдом, а затем с сухим треском разошелся, как тонкая скорлупа, осыпая убегавших.

А Син рванулся туда, где исчезла связь, — в этот испепеляющий Свет, — всем своим существом, всей силой, всей волей, уже готовый выдрать Теару обратно из рук любой силы, заявившей на нее права. Хоть самой смерти.

Он не позволил себя даже тени мысли, что опоздает. Не представил ее мертвой, не дал воспоминанию об ее исчезновении на осколке мира коснуться разума. Все слишком изменилось — теперь было страшнее. Теперь он точно знал, кого может потерять.

Не тень Теа. Не связанное с ним по воле судьбы жалкое существо или хрупкую лисичку, за которой нужно следить, как за ребенком.

Свою Теару. Вернувшуюся из пустоты, сильную, яркую. Ту, с кем он оказался готов не просто делить жар и силу, а прожить все оставшееся ему время, каким бы долгим или коротким оно ни оказалось.

И в тот момент понял с окончательной ясностью, как глубоко Теара проникла в его жизнь: если бы понадобилось, он превратил бы в пыль Храм, позволил бы всему провалиться в бездну, сжег бы и Источник, и собственную силу, весь выстроенный им порядок — лишь бы она была жива, дышала, смотрела на него своими сердитыми глазами, спорила, кусалась, отказывалась ему подчиняться и все равно доверчиво льнула к его рукам. Лишь бы продолжала жить.

Больше, чем кусок собственной души.

.

И когда Син увидел ее — полупрозрачную, стоящую в самом сердце рвущегося Света, — внутри у него что-то треснуло. И смело остатки той ледяной, идеальной конструкции, которой он столько веков удерживал себя, вырастив на ее месте новую. Он все еще оставался Ледяным Клинком: двигался точно, рассчитывал, сдерживался, закрывал, не давал смести себя — и конечно, ее. Но теперь все держалось не только на холодном расчете.

Успел. Жива.

И даже несмотря на разрушающий, ослабляющий его Свет, Син ощутил в себе силу намного большую, чем все, что когда-либо наполняло его прежде — свою, но освобожденную от всего лишнего и отраженную многократно.

Он пробил выставленный Теарой барьер, наполняя эр-лливи, давая Теаре почувствовать: он рядом.

Син подхватил ее, застывшую посреди выжженной пустоты без теней. Глаза ее были закрыты, словно она не вполне осознавала себя, только губы шевелились. И едва ощутив его присутствие, она всем телом подалась к нему, неосознанно и доверчиво, к единственной оставшейся опоре, и заговорила громче:

— Мы шли через Обитель, и я расспрашивала Ингарда о видениях. Про тебя, про Очира, про себя. Но я так и не спросила, что он знает о своей собственной судьбе. Отнеслась к нему точно как Теа: удобный Ингард появляется в нужный момент, поддерживает, выполняет свою функцию — и пропадает со сцены. А он готовился умереть. Шел за мной, уже точно зная, запоминал каждый миг… и не жаловался.

— Теара, — шепнул Син, обнимая любимую крепче, и одновременно прощупывая, что происходит.

Ее тело истончалось, перемешиваясь с материей Источника, но Сину удавалось почти без труда поддерживать его целым. Он появился вовремя.