В СССР развитие химической промышленности, и в том числе — вооружений продолжилось, причем у истоков стояли в том числе Ипатьев и Зелинский. ОСОАВИАХИМ ведал готовностью советских граждан к обороне, и подпольный миллионер Корейко неспроста улизнул в противогазе от Остапа Бендера в ходе маневров в Черноморске.

Не канули в небытие и огнеметы. В 1934 году сотрудники научнотехнического отдела Военно-химической академии РККА провели обширное исследование проблематики струеметания, разработав теоретическую часть вплоть до составления уравнений полета струи и организовав ряд экспериментов. Основой для их труда послужил именно опыт Первой мировой — правда, толкуемый пренебрежительно: «Союзные армии войны 1914–1918 года, в том числе и царская Россия, создавали огнеметные системы, пользуясь экспериментальными данными или добросовестно копируя системы пр[отивни]ка, не заботясь о глубокой разработке основ струеметания»^[640]. На вооружении РККА стояли и «химические», то есть огнеметные танки, и ампулометы, в годы Великой Отечественной забрасывавшие гитлеровцев ампулами с огнесмесью. Советское военно-политическое руководство и военные на местах ожидали применения врагом химического оружия. Буквально на второй день войны начальник штаба 23-й армии полковник Н. В. Городецкий строжайше запретил применять БОВ в бою и даже выдавать индивидуальные средства защиты от него: противнику нельзя было давать повода для ответного шага^[641]. Союзники СССР по антигитлеровской коалиции опасались химических атак ничуть не меньше. Неспроста в ходе боевых действий в Нормандии на исходе июля 1944 года 3-я бронетанковая дивизия армии США была охвачена паникой, когда из бочки с хлорной известью потянуло хлором. Офицер-связист Белтон Янгблад Купер вспоминал, что испуг охватил и деморализовал без малого всю 1-ю армию, после чего командующий ею генерал Омар Брэдли отдал легендарный приказ: «Ввиду событий предыдущего вечера я заключаю, что даже реальная газовая атака со стороны немцев принесла бы меньше урона нашим войскам, нежели вызванная газовой тревогой паника. Посему вам приказано довести до сведения всего личного состава, что с сего момента газовую тревогу поднимать категорически запрещается даже в случае действительной газовой атаки. Трещотки и прочие сигналы газовой тревоги следует собрать. <…> Каждый солдат обязан застрелить на месте любого, кто пытается поднять газовую тревогу, вне зависимости от обстоятельств»^[642].

Даже в блокадном Ленинграде ученые трудились не покладая рук над способами надежной защиты от этой угрозы. Там же продолжал биться и пульс военного изобретательства. Большинство предложений направлялось в НИИ-49, созданный на основе оставшейся в Ленинграде части Остехбюро при научно-техническом отделе ВСНХ. Среди них, отложившихся в архивах, встречаются поразительные идеи. Например, 13 февраля 1942 года старший инженер НИИ-49 П. Н. Глухов представил главному инженеру свое изобретение: «Морозный снаряд для создания низкой температуры». Идея Глухова заключалась в кратковременном значительном понижении температуры среды (до -50°) на узком участке фронта, обороняемом противником. Оно должно было служить подготовке прорыва частями Красной армии. «Создание искусственно в течение короткого времени такой низкой температуры на укрепленной оборонительной полосе врага выведет из строя его огневые средства, обычно отказывающие при работе при столь низкой температуре, выведет из строя, обморозит живую силу врага, т. к. морозный воздух, проникая в щели и блиндажи, обморозит живую силу врага, окажется для немцев более губительным и действительным, чем осколки снарядов, подавит врага психически и деморализует», — писал Глухов^[643]. Техническая сторона идеи заключалась в создании и применении снарядов со сжиженным диоксидом углерода в качестве хладореагента. Испаряясь, углекислота должна была кристаллизоваться в виде «сухого льда». Это всего лишь один из великого множества проектов, но подробный рассказ о них явно вышел бы за рамки этой книги.

…Химическое оружие осталось в памяти поколений страшным символом Первой мировой. Для переживших ее образом грядущей войны являлся образ Смерти с косой в облаке газа — эффект тем более поразительный, что число погибших в результате отравления газами составляет примерно 0,4 % от общего числа потерь человечества в 1914–1918 годах.

Вопрос же о потерях Русской армии в Великую войну слишком важен и сложен, чтобы не попытаться хотя бы кратко ответить на него.

«ИМЕНА ЖЕ ИХ ТЬІ, ГОСПОДИ, ВЕСИ…»

Голосила пуля: «Все меня надули!

Я летать хотела, да, видно, не судьба…

Подцепила тело, выскочила замуж,

И теперь навеки я любви раба».

Тело возражало: «Я ж тебя искало,

По полю скакало, все рвалося в бой!

Жить я не умело, вечно спать хотело.

Даст Бог, отосплюся на сердце с тобой».

Лишь душа молчала, думала-гадала:

«Что же мне сказать-то у небесных врат

Кто же мне поверит и откроет двери,

Что я неизвестный никому солдат…»^[644]

Братские могилы и кладбища

Кого из русских первыми на Великой войне забрала смерть?

История сохранила фамилии двоих военнослужащих — штаб-ротмистра С. П. Рамбиди и вахмистра Пристыжнюка, имя коего до сих пор неизвестно. Считается, что они пали в ходе штурма немецкими войсками Эйдкунена, состоявшегося 22 июля (4 августа) 1914 года. Правда, эта версия, считающаяся официальной, на деле бесспорной не является. Рамбиди служил в 7-й Вержболовской пограничной бригаде, тогда как А. А. Керсновский «зачислил» обоих в 6-ю Таурогенскую^[645]. Начальные дни войны до боя за Эйдкунен не обошлись без кровавых стычек с человеческими жертвами. С другой стороны, никто из них не стремился уйти первым…

Из генералов же Русской императорской армии этот скорбный список открыл начальник 3-й отдельной кавалерийской бригады генерал-майор С. П. Ванновский. В составе сводной кавалерийской дивизии бригада со 2 (15) по 9 (24) августа участвовала в крупном набеге в глубь австрийской территории, уничтожив крупный железнодорожный узел Рава Русская и мост через реку Буг у Каменки Струмиловой, но и потери соединения оказались немалыми — порядка 200 павших^[646].

Имена произнесены. Однако прежде чем переходить от них к статистике потерь, необходимо коснуться темы погребения павших в бою военнослужащих Русской императорской армии. Оно было подробно описано в «Наставлении о порядке погребения убитых на полях сражений и оздоровления этих полей», обнародованном приказом армиям Юго-Западного фронта № 89 от 10 (23) сентября 1914 года.

Первый же пункт этого наставления гласил: «После боя убитые немедленно предаются земле». Работами по погребению занимались организуемые в частях команды, в которые входили и офицерские чины. Тела павших подбирались и укладывались группами рядом с намеченным местом погребения: офицеры — отдельно от нижних чинов, а неприятельские солдаты — от тех и других. Военнослужащих из одного полка по возможности хоронили вместе, как и убитых в бою со скончавшимися от ран на перевязочных пунктах.

Канун погребения умерших в перевязочном отряде 63-й пехотной дивизии 8-й армии. Галиция, 1914–1915 годы

После того как все тела были собраны, наступал черед их осмотра и опознания начальниками похоронных команд. Те заносили имя, отчество и фамилию каждого убитого в ведомость, что после погребения представлялась корпусному коменданту. Опознание погибших русских фронтовиков было теоретически возможным благодаря личным опознавательным знакам. Они были впервые введены в обиход после утверждения Николаем II еще в 1902 году проекта Устава внутренней службы. Согласно его положениям нижним чинам присваивались личные номера, сменившие недолговечные, часто неразборчивые рукописные и клейменые фамилии на имуществе солдат. Ныне личный номер, наряду с номерами и сокращенными названиями подразделения (роты или эскадрона) и части были выбиты на металлической пластине круглой или восьмиугольной формы размером от одного до полутора вершков (4,4–6,6 сантиметра) — «увольнительном знаке». Название жетонов было обусловлено возлагаемой на них задачей — помогать учету увольнения нижних чинов. В июне 1909 года с утверждением нового Устава внутренней службы их переименовали в личные знаки^[647].