Разговор продолжился неделю спустя. Приклонский с самого начала предложил коллегиально выработать мотивы, вызывающие необходимость ликвидации Московского столичного отделения. И таковые, конечно же, были выработаны. Нашелся, что ответить на это, лишь честный председатель Польского комитета И. В. Эверт, воскликнувший, что Татьянинский комитет сохранил России десятки тысяч здоровых и культурных подданных: «Миллионы рублей, выброшенные, по выражению некоторых теперешних общественных деятелей, Татианинским Комитетом на нужды беженцев, поддержали тысячи бедных детей… Едва ли найдется хоть один представитель какой-либо национальной организации, который решился бы подписаться под постановлением о ликвидации столичного отделения!»^[1598] Эверта поблагодарили, внесли в протокол его особое мнение и благодарственную речь о Татьянинском комитете и постановили ликвидировать его Московское столичное отделение с 1 (14) августа 1917 года.

Особое совещание по устройству беженцев официально просуществовало до 23 апреля 1918 года, но его значение постепенно сходило на нет, начиная еще с 1916-го. После упразднения все дела Особого совещания были переданы Центральной коллегии о пленных и беженцах (Центропленбежу, с 20 марта 1920 года — Центроэваку). К тому моменту миллионы переживших Великий Исход возвращались домой.

Последствия и уроки Великого Исхода

Когда в 1914 году в Москву из Царства Польского эвакуировались цирк и любительские театры, это воспринималось горожанами как гастроли^[1599]. Совсем скоро всем уже стало не до смеха.

По образному, но меткому выражению видного исследователя этой темы П. М. Поляна, «миллионы беженцев вывели Россию из полусна и дремоты в состояние броуновского движения. Потоками беженцев в той или иной степени была охвачена буквально вся территория страны, а проблемами беженцев — буквально все общество»^[1600]. Низводить Великий Исход к одним лишь репрессивным мерам внутренней политики России — превратно и неверно. Он был вызван прежде всего внешними обстоятельствами, угрозой западным окраинам извне. Русская половина всех беженцев следовала в тыловые губернии, спасаясь от войны. Почему же я уделил так много внимания в тексте этническому аспекту беженства? Разве его неуклюжее решение в Российской империи было чем-то из ряда вон для той поры?

Нет, не было. В Третьей республике в самом начале войны оказались интернированы около 32 тысяч некомбатантов — подданных неприятельских держав, а всего — 60 тысяч до 1918 года. Великобритания не шла на подобные меры вплоть до июня 1915-го, но в течение войны ее властями будет депортировано приблизительно 30 тысяч мирных жителей^[1601]. В Германии выселение десятков тысяч евреев как «нежелательных элементов» практиковалось задолго до 1914 года^[1602]. В литературе можно встретить мнение о едва ли не гуманном отношении к евреям в Австро-Венгрии, однако минимум 41 365 беженцев из их числа, осевших в Богемии, и 18 487 человек, выдворенных из Галиции в Моравию, — это немало^[1603]. Причем западные авторы еще далеко не всегда вспоминают о концентрационном лагере Талергоф в Штирии, содержавшиеся в котором пленные русские и евреи подвергались одинаково тяжким истязаниям. Например, по воспоминаниям очевидца, униатский священник угрозами и побоями был принужден везти на тачке еврея, которого позже заставили возить самого священника. Да что там — достаточно вспомнить и одного-единственного немца-фронтовика Великой войны, чей антисемитизм произрос не на пустом месте и пустил побеги не в песок пустыни.

Обоюдная в 1914-м угроза на следующий год нависла главным образом над российскими западными окраинами, ставшими театром военных действий. На театре военных действий военные и были властью — убежденные в невысокой лояльности значительных категорий населения запада империи, изрядно подверженные шпиономании и, наконец, впервые заполучившие почти неограниченное влияние в регионе проживания потенциальных изменников^[1604]. Их волей из прифронтовой полосы в российскую глубинку устремились миллионы человек, лишившихся всего, зараженных хаосом и тревогой: евреев, немцев, поляков, латышей, литовцев, эстонцев… Великий Исход в разы ускорил обособление «нетитульных наций» от империи. Их представителям было где и когда насмотреться, натерпеться, попробовать начать жить по-новому, с нуля, рассчитывая на себя и самостоятельно помогая своим.

В самой России существовало множество проблем, ставших для нее в 1914–1917 годах суровыми проверками на прочность. Великий Исход стал одной из них. Вряд ли будет преувеличением сказать, что общественные благотворительные организации делали для беженцев все, что только было в их силах. Но с одной стороны для их руководства оказывалась все более очевидной неспособность власти своевременно реагировать на новый, брошенный беженством вызов. С другой — колоссальный объем опыта, накопленного ВЗС и ВСГ в условиях конкуренции не только с государством, но и тем же Комитетом ее Императорского Высочества великой княжны Татьяны Николаевны, не пропал впустую. Как писал А. Б. Асташов: «Конечно, милосердие нельзя выразить в процентах. <…> Однако в условиях нестабильного социально-экономического и политического положения, в котором Россия пребывала на протяжении войны, успешная деятельность союзов по санитарному обслуживанию нужд армии явилась прологом к активному участию либеральной общественности в самых различных областях жизни страны… Весной же 1915 г. само военное командование обратилось к союзам за помощью в борьбе с быстро распространявшимися инфекционными заболеваниями, в устройстве миллионов беженцев. Таким образом, уже в 1915 г. на основе активизации гуманитарной деятельности Земский и Городской союзы, объединявшие либеральную буржуазию и средние слои города и деревни, стали одной из серьезных общественно-политических сил в предфевральской России»^[1605].

Наконец, на низовом уровне радушное поначалу отношение к беженцам со стороны простого обывателя сменилось сдержанным, а затем переросло в открытую неприязнь на фоне особенно обострившихся к 1917 году трудностей. Великий Исход подчеркнул и усилил их в ряде областей — от обеспечения населения продовольствием и «квартирного вопроса» до здравоохранения и транспорта. Подытоживая, исследователь П. М. Полян был прав: «Социальный баланс был сугубо отрицательный: массовая маргинализация беженцев и дегуманизация, одичание небеженцев. Основательно размытые, “бычьи” устои империи уже не выдержали скорого лобового, паводкового удара революции и пусть и не в одночасье, но рухнули»^[1606].

Советскому Союзу освоение опыта Великого Исхода 1914–1917 годов во время новой войны очень пригодилось… бы, если бы оно велось. По воспоминаниям Н. Ф. Дубровина, в 1940–1943 гг. — заместителя народного комиссара путей сообщения, они с коллегами устремились в архивы и библиотеки в поисках сведений об эвакуациях из западных пределов страны в Первую мировую: «Найти почти ничего не удалось. Опыт приобретался в ходе военных действий»^[1607].

Ведь в годы Великой Отечественной происходило то же самое: «В двухнедельный срок под ответственность Командующего [Сталинградским, Воронежским, Волховским, Западным, Северо-Западным, Калининским, Брянским, Карельским…] фронтом выселить в тыл за пределы 25 км полосы от ныне занимаемой линии фронта все гражданское население. При продвижении наших войск вперед или отходе назад указанную прифронтовую полосу, после установления новой линии фронта, распоряжением Командования фронта и армий немедленно очищать от гражданского населения»^[1608]. Данная директива была призвана спасти жизнь миллионов мирных граждан, равно как их спасали в годы Первой мировой, притом без акцента на степени их политической [не]благонадежности. Но это и на сей раз не вся правда, так как в СССР до, во время и после Великой Отечественной войны осуществлялось принудительное переселение целых народов и социальных категорий населения. Впервые во всеуслышание речь об этом зашла только в период перестройки, но и тогда народ не безмолвствовал. В мае 1942 года в Кремль поступило письмо красноармейца ВВС Ивана Моисеевича Алексеева, адресованное «Дорогому отцу и наркому Родины И. В. Сталину». «Я как сын Родины и нашего Правительства обязан доложить о тех безобразиях, которые в 1941 г[оду] в ноябре м[еся]це на моих глазах творились в Крыму, а в мае 1942 г[ода] на Керченском полуострове, — писал Алексеев. — Отступление в Крыму было не в том, что были превосходные силы противника, нет, а потому, что продали Крымские татары. Мне приходилось проходить по Кубани и видеть обстановку. Сейчас кулаки бывшие как гады сычат. Поэтому весь народ нужно выслать с территории Кубани и Кавказа. Попов, бывших кулаков и их семьи нужно выслать…»^[1609]. Или — взять обстановку в эвакогоспитале № 3337, начальство которого щеголяло в новенькой обуви, выделанной из больничных тапочек и носилок: в нем в тяжелую военную пору буквально разгонялся медперсонал, «причем об’ектами к выживанию явились, главным образом, сотрудники евреи. “Все эти люди евреи — поэтому они и выгнаны”…»^[1610]. Невольно напоминает эпизоды периода Великой войны, не правда ли? С той лишь разницей, что даже в период «борьбы с космополитизмом» в Советском Союзе планов массовой депортации евреев у руководства страны не было^[1611].