– Зачем, дядя? – недопоняла Наташа.
– Кхм… – смутился тот. – Животных уж я больно люблю, племяшенька…
– Особенно с гарниром, – фыркнул за спиной молодой боярин Артамон. Но получилось у него почему-то не так насмешливо, как ему бы хотелось.
По-видимому, копченая на нефтяном костре чудо-юдина явно не стояла в списке и его любимых блюд.
– Экие вы, мужечины, озорники, – вздохнула Арина, сглотнула голодную слюну и тяжело оперлась на руку Артамона.
– Хватит уже про еду, – сурово прицыкнул на подопечных граф. – Договаривались ведь. И помирать вы тоже рано собрались. Выберемся еще мы на Свет Белый, поглядим, какое оно есть – солныш… ой!
– Что?
– Что случилось, граф Петр?
– Стена! Я только что наткнулся на стену! Эта проклятая лампа не освещает и на шаг вперед! – в бурной радости Рассобачинского зазвенела, перекрывая все другие эмоции, сумасшедшая нотка. – За этой стеной определенной что-то есть! Я чувствую это! Я знаю!..
– Стена?
– Какая стена?
– Кирпичная?
– Каменная?
– Деревянная? – с обреченной надеждой предположил кто-то.
– Штеклянная! – фыркнула старуха.
– Сейчас погляжу… – граф зашарил по неровной поверхности грязными мозолистыми руками, словно перешедшими от его отца-углежога по наследству вместе с золотом из той шальной лесной речки. – Каменная! Кладка, вроде, крепкая, но не крепче нас!
– Не крепче!
– Все равно, что стекло!
– Пыль!
– Мусор!
– А вот сейчас мы ей покажем удаль молодецкую!
– За две минуты расколошматим!
– Налетай, родовитые!
– Да что б вы без меня делали, боярин Никодим!..
– Раз-два!..
Встреть беглецы сейчас под землей Елену Прекрасную с лукошком пирогов и кувшином кваса, они вряд ли обрадовались бы ей больше, чем этой холодной, негостеприимной стене, первой стене за столько дней.
Где стена – там люди. И теперь они не позволят увести себя в сторону такому пустяку, как кладка толщиной в дворцовую стену, если она вдруг снова встанет между ними и Белым Светом.
Ну, стенка – берегись.
Как и ожидалось, обреченная с самого начала стена пала под неловкими, но упорными ударами сливок лукоморского общества, обрушив с треском и хрустом еще что-то на той, неизведанной пока стороне.
По коридору, забивая вонь горящей нефти, моментально распространился неземной аромат, от которого перехватывало дыхание, и слезы счастья выступали на покрасневших от дыма и копоти глазах – дух молодой квашеной капусты.
– КАПУСТА!!!..
У бедной стенки не было ни единого шанса. Остатки ее обрушились под напором бояр, силы которых необъяснимым образом удесятерились, и сторонний наблюдатель подумал бы, что это был какой-то волшебный запах, и был бы прав.
Растоптав впопыхах светильник-коптильник, но даже не заметив этого, бояре ворвались в оказавшееся беззащитным перед их натиском помещение и огляделись.
Что с лампой, что без нее – не было видно ровным счетом ничего – но запах!.. Этот запах!.. Он вел, он манил, он зачаровывал почище заклятий Чернослова, и не было сейчас ни единого человека среди бояр, кто согласился бы отступить и за все сокровища мира.[40]
Побросав орудия взлома, изголодавшиеся по нормальной человеческой пище люди бросились вперед, вытянув дрожащие от нетерпения руки.
– Мед!
– Капуста квашенная!
– Грибы маринованные!
– Помидоры соленые!
– Меняю мед на помидоры!
– А у меня сыр!!! Целая головка сыру!!!
– Меняю…
– Меняю…
– Ай!!!..
Счастливое чавканье и причмокивание замерло.
– Рассобачинский? Что опять случилось?
– Т-только не б-бойтесь… В-все в п-порядке…
– Да что у тебя там, граф?
– Т-тут п-повешенный… Х-холодный… Г-голый…
– ЧТО?!
– С п-потолка с-свисает… П-прямо на н-него н-налетел… А из г-груди – н-нож…
– Ларишка, Ларишка, ашь? Што он говорит?
– Покойник, говорит, висит… – страшным шепотом продублировала Серапеина внучка, дожевывая, тем не менее, не давясь, соленый огурец с сыром и смородиновым вареньем. – Чуть его не схватил…
– Так живой, што ли?
– Какой живой, бабушка?! Ты чего? Повешенный, тебе ж говорят!
– К-какой… й-еще… п-повешенный, Р-рас-с… с-собачинский?
– Г-где?… – дрогнул голос и у бояр.
– З-зд… Ах, чтоб ты сдох!..
– ЧТО?!..
– Это же туша!!! Копченая!!! Свиная!!! И ножик в нее воткнут!
– ГДЕ???!!!
– Вот!!! Налетай, честной народ!..
Те, кто в иные времена и при иных обстоятельствах были бы первыми с ядовитыми комментариями насчет «честного народа» и его местонахождения, сейчас были первыми у туши.
– Сейчас… Сейчас… Всем хватит… – Рассобачинский орудовал громадным ножом как заправский мясник. – Держите… Держите… И ты держи… А это тебе…
И тут, едва не пропущенный в возобновившемся с удесятеренной энергией самозабвенном чавканьи, раздался чуть слышный скрип в неизведанной еще глубине их продуктового рая. На фоне дальней, черной, невидимой в темноте стены нарисовался светлый прямоугольник, освещаемый факелом. Ослепленные и напуганные бояре зажмурились, замерли как по команде и снова перестали жевать.
Человек с факелом в руках огляделся нерешительно, но, кажется, остался доволен результатом осмотра. Он воткнул факел в кольцо на стене и мягко прикрыл за собой дверь.
Он был один.
Разлепив едва сносящие такой непривычно-яркий свет слезящиеся очи, бояре сначала с ужасом, медленно, но верно сменяющимся сначала сомнением, потом интересом, а потом и радостью вглядывались в фигуру и лицо их непрошенного компаньона.
Руки сами выпустили еду и потянулись к лопатам и ломам.
Рассобачинский ухватил покрепче правой рукой нож, а левой – только что обглоданную берцовую кость кабана, и оглянулся на свое чумазое измученное воинство.
Звякнула о каменный пол неуклюжая лопата.
– Кто здесь? – незваный гость моментально выхватил из ножен спрятанный было меч, но мрак отозвался лишь крадущимися шагами.
– Кто, я спрашиваю? – в другой руке появилась палица, а в голосе – паника. – Я шутить не люблю!..
– И мы тоже, вражина, – темнота вдруг ожила, и из нее в круг мерцающего света, отбрасываемого факелом, не спеша, но решительно вышли подземные демоны – порождения ночи и подземелий.
С черными, покрытыми бугристой блестящей кожей и клочковатой шерстью мордами, в черном вонючем тряпье, с оружием и обглоданными костями прошлых жертв наготове в когтистых черных лапах, ощеряясь и рыча, надвигались они на бессчастного лейтенанта, еще минуту назад уверенного в том, что нашел в этой подземной кладовой и стол, и дом…
– ДЕМОНЫ!!!..
Сердце вояки отчаянно заколотилось, как будто желало выскочить из грудной клетки и помчаться обратно в безопасный коридор, но, не находя выхода, быстро обессилело, метнулось в последний раз в направлении пяток и взорвалось.
Издав слабый стон, Ништяк покачнулся и упал замертво.
– Чего это с ним? – грозно спросил мужской голос из тьмы.
– Притворяется, – тоном эксперта международного класса отозвалась женщина.
– Ничего, у нас этот номер не пройдет, – пообещал мужчина и сделал вперед еще один шаг.
– Он у нас за все ответит! – поддержал его другой.
– И за неделю под землей, и за чуду-юду, и…
– Стойте… – Рассобачинский склонился над неподвижным телом. – Кажется, он уже за все ответил…
– Сбёг!.. – с досадой плюнул боярин Артамон и с оглушительным звоном бросил на пол ломик. – Трус!
И тут снаружи затопали, дверь снова распахнулась, и на пороге замерли люди – то ли разбойники, то ли партизаны.
– НЕЧИСТЫЕ!!!..
Нечистые были, после допроса с безопасного расстояния, признаны за бесследно канувших в смертоносной яме бояр, извлечены под слезное оханье и причитанье баб на свет белый и отправлены в баню. Тела лейтенанта, других оккупантов и их приспешников мужики перетащили на двор под стену конюшни для последующего погребения на пустыре за кладбищем. Не оставлявших попытки освободиться и продолжить бой дружинников заперли в амбаре, осторожно, но несколько раздраженно свалив в кучу, а бестолково топтавшихся на месте слуг выпроводили в людскую – смотреть без слез на их пустые лица и застывшие деревянные глаза повстанцы не могли.
