Возвратясь, Черняховский двое суток никого не принимал. К начальнику штаба Покровскому тоже трудно было пробиться. Он либо находился у командующего, либо вместе с только что прибывшим новым начальником оперативного управления генералом П. И. Иголкиным и начальником оперативного отдела Г. И. Арико разрабатывал календарный план и боевые документы операции. Но и самому Черняховскому приходилось не раз вместе с ними сидеть допоздна за расчетами.
С генералом Иголкиным я познакомился на второй день при таких обстоятельствах. Мой порученец майор Токарь, проходя мимо дома начальника штаба, принял наголо бритого Иголкина за генерала Покровского и с ближайшего телефона доложил мне, что начальник штаба у себя. И я помчался туда… А дальше — взаимное приветствие, общие слова первого знакомства…
— Вряд ли вы сегодня и завтра сумеете пробраться к Александру Петровичу, — сказал Иголкин. — И в этом я бессилен вам помочь… Но все же кое-что могу вам сказать: в течение четырех-пяти дней, — перебирал он листы настольного календаря, — продумайте и подсчитайте, что нужно сделать по вашей линии для обеспечения фронтовой наступательной операции глубиной так километров 250–300, продолжительностью 40–50 суток. Но подчиненным об этом ни слова!
— Ясно! — ответил я и отправился к себе радостно взволнованный.
Сбросив кожанку на топчан, раскинул карту-десятикилометровку и отмерил на ней линейкой 25 и 30 сантиметров. Получалось, что, решая эту операцию, войска фронта освобождали Минск и выходили на рубеж Вилейка — Молодечно — Дзержинск.
С этого времени штаб фронта и все начальники родов войск и служб вплотную приступили к подсчету сил и средств, разработке мероприятий по обеспечению совместного наступления с 1-м Прибалтийским, 1-м и 2-м Белорусскими фронтами по разгрому немецко-фашистской группы армий «Центр» и освобождению Белоруссии.
Работали напряженно, днем и ночью, спали мало, соблюдали строжайшую тайну: писали от руки и написанное хранили в своих походных сейфах, никаких телефонных разговоров, только личное общение. Свои планы и расчеты докладывали непосредственно командующему фронтом в присутствии генералов Покровского и Макарова. И всегда доклады сопровождались детальным разбором. Командующий ставил докладчика в самые сложные ситуации. И с его уст не раз срывалось: «А если немцы прорвут здесь?», «А если там мы не пройдем?», «А что, если подвижные средства вводить тут?»…
Иной вопрос казался невероятным, но достаточно было взглянуть на командующего, увидеть его глубокую сосредоточенность, собранность, как ты сам невольно соглашался с ним. Этот человек своим умом и логикой рассуждения умел подчинить, покорить бывалых и прославленных генералов. А его умные карие глаза всегда смотрели прямо, открыто.
Каждый раз, когда мы бывали у него, нам казалось, что светящиеся решимостью глаза командующего стремились глубоко проникнуть в наши души, точно хотели узнать, способны ли мы понять его замысел, есть ли у нас смелость и мужество, обладаем ли мы нужными для такого масштаба операции качествами. Умеем ли мы воевать малой кровью и предвидеть все то, что враг может предпринять для срыва наступления, и на опасных рубежах предусмотреть против него решительные контрмеры? Водя циркулем по карте, он то и дело задавал вопросы то начальнику штаба А. П. Покровскому, то командующему артиллерией М. М. Барсукову, то командующему бронетанковыми войсками Л. Г. Родину.
— А если враг вдоль шоссе не пойдет, а пойдет здесь? — и циркуль послушно шагал с Минского шоссе к Лиозно и отсюда рванулся на Богушевск. — А вдруг здесь ударят? А надо полагать, ударят, и обязательно! — И циркуль резко чертил невидимые линии ударов гитлеровцев вначале с севера, со стороны Терешки, а затем с юга — из Высочан… — Еще хуже, если вдруг рубанут, — черканул он циркулем через Лучесу по коварным мостам, — здесь, под корешок резанут тридцать девятую армию, и, конечно, будут жать ее на север к Двине… А какими силами?
И снова раздумье, решение за противника. Потом такой же пристальный взгляд на Минскую автомагистраль и опять раздумья, подсчеты, выводы…
— На сегодня довольно, — выпрямился Черняховский. Собрал все черновые наброски и записки и протянул их начальнику оперативного управления. — Поручим все это спланировать генералу Иголкину, — обратился он к начальнику штаба генералу Покровскому. — Он оператор, ему и карты в руки! — И командующий вручил Иголкину карту со своим решением. — Ну все, товарищи! Завтра в одиннадцать часов!
Макаров, проводив генералов, решил уложить Ивана Даниловича спать.
— Что вы, Василий Емельянович, сейчас как раз время подумать: никто над душой не стоит, телефоны не звонят и никаких тебе бумаг, — он снял китель, повесил его на спинку стула и крепко сжал лоб. — Комаров! — крикнул в приемную. — Распорядись-ка чайку, да покрепче! — И, не отходя от двери, по-дружески сказал: — Тяжеловато мне, Василий Емельянович, и даже очень… Труда я не боюсь. Дебют для меня тяжелый и по сложности, и по масштабу операции. — Черняховский опустил пониже лампу над столом и склонился над картой, испещренной красными и синими стрелами. — Раньше, когда я командовал армией, мне, дорогой генерал, было гораздо легче. Как бы сложно фронт ни решал операцию, мне оставалось совершить прорыв и наступать в одном направлении. Ну и частично помогать соседу. А сейчас не один удар, а — получается — четыре. Четыре направления! Помните, как решила Ставка по нашему фронту? — Иван Данилович подтянул поближе карту своего решения. — Двумя армиями правого крыла фронта из района Лиозно наносится удар на Богушевск, Сенно, и частью сил этого крыла ведется наступление в северо-западном направлении на Гнезди-ловичи. Там, во взаимодействии с 1-м Прибалтийским фронтом, окружается витебская группировка и освобождается Витебск. Но это, Василий Емельянович, только просто пишется, а делается… Здесь легко с витебской группировкой не разделаешься, — и Черняховский красным карандашом еще сильнее подкрасил стрелку на Гнездиловочи, две — на Витебск, из которых одна упиралась в него через Рудаки, с запада, а другая — с востока, со Смоленского шоссе. — Так что, видите, получается совершенно два самостоятельных удара и два самостоятельных направления— на Витебск и Богушевск. Поэтому я решил на окружение и уничтожение витебской группировки и освобождение Витебска назначить не часть сил, как предлагает Ставка, а целиком тридцать девятую армию. А пятая армия Крылова, усиленная конно-механизированной группой, будет прорывать фронт в направлении Богушевск — Сенно.
— А помните, как сформулирован Ставкой второй удар? — продолжал генерал Черняховский. — Удар двумя армиями вдоль Минской автомагистрали на Борисов. А в действительности? Тоже получается два: один удар идущей вдоль автомагистрали одиннадцатой гвардейской армией генерала Галицкого с танковым корпусом Бурдейного и с частью сил тридцать первой армии генерала Глаголева, а второй — так диктует обстановка и местность: ведь Днепр отделяет большую часть армии Василия Васильевича Глаголева от автомагистрали — вдоль южного берега Днепра на Оршу. И надо сказать, это даже хорошо. На этом направлении мы, не форсируя Днепра, прямо с ходу врываемся в Оршу. И та часть сил армии Глаголева, которая будет наступать с армией Галицкого по правобережью Днепра на траверсе Орши, ударит на город с севера. И здесь гитлеровцам капут! — Черняховский опустился на стул и, отпив глоток чаю, посмотрел на Макарова.
— Прекрасно! — ответил тот и тоже принялся за чай.
— Теперь, Василий Емельянович, мне не дает покоя вопрос, где вводить пятую гвардейскую танковую армию маршала Ротмистрова и второй гвардейский танковый корпус генерала Бурдейного. Ставка наметила вдоль Минской автомагистрали… А получится ли? Сможем ли мы здесь надежно прорвать фронт и создать им условия для выхода на оперативный простор?.. Вы не подумайте, что я излишне перестраховываюсь. Если бы я был на месте генерала Хейнрици, командующего четвертой немецкой армией, то нагородил бы здесь черт знает что, — и карандаш Черняховского забегал по Минскому шоссе, чертя невидимые линии, круги и квадраты, — и противотанковые районы, и дзоты кинжального действия, и капониры, и минировал бы все мосты и дефиле. Думаю, что командующий гитлеровской армией не глупее нас и, наверное, это все уже сделано, да еще для встречи нас кое-что и про запас припрятано. — Черняховский присел к столу, записал в блокноте: «Поговорить с нач. РО!»
