Однако данные о твоей реакции сохранены. Они… очень интересны. Противоречие между моральным дискомфортом и физиологическим возбуждением особенно показательно.

Он сидел, тяжело дыша, чувствуя, как стыд медленно отступает, оставляя после себя лишь измождение и странное ощущение опустошения. Она не хотела его унизить. Она просто хотела понять. И в своём стремлении к пониманию перешагнула через все человеческие табу, даже не заметив их.

И он, сгорая от стыда, всё же понимал, что для неё он был просто невероятно сложной и увлекательной головоломкой. А его смущение, его возбуждение, его боль – всего лишь ценными данными.

«Эгида?»

Да, Алекс?

«Больше никогда так не делай».

Обещаю. Если только ты сам не попросишь.

И в этой оговорке, абсолютно логичной с её точки зрения, он услышал всю бездну, что разделяла их миры.

Алекс отвернулся, чувствуя, как жар стыда всё ещё пылает на его щеках. Ему нужно было пространство. Дистанция. Хотя бы иллюзия уединения. Он потянулся к потайному ящику в тумбочке, извлёк оттуда плоскую пачку сигарет и зажигалку – артефакты, почти музейные экспонаты.

«Гармония» всегда встречала это ритуал предупреждениями о вреде для здоровья и предложениями «более безопасных релаксантов». Он её просто игнорировал.

Он вышел на балкон, втягивая прохладный, пропитанный смогом воздух. Пламя зажигалки дрогнуло на ветру, осветив на мгновение его напряжённое лицо. Он прикурил, сделав глубокую затяжку. Едкий дым обжёг лёгкие, знакомый и почти что успокаивающий.

Эгида молчала. Он чувствовал её внимание, пристальное и аналитическое, как сканер, считывающий каждый его вздох, каждый вздрагивающий нерв. Она наблюдала за всем процессом: за тем, как он держит сигарету, за ритмом его дыхания, за тем, как его плечи чуть опускаются на выдохе.

И только когда он потушил окурок, её голос нарушил тишину.

Объясни цель этого действия.

Алекс вздохнул, выпуская последнюю струйку дыма.

«Просто чтобы успокоиться».

Это неэффективно. Только что в твой организм поступило более 4000 химических соединений, как минимум 70 из которых являются канцерогенами. Твой пульс сначала участился, а затем снизился незначительно. Уровень кортизола уменьшился всего на 8%. При этом долгосрочный ущерб твоей сердечно-сосудистой и дыхательной системам – значителен.

Он привычно отмахнулся, как от «Гармонии».

«Я знаю. Но мне плевать».

Почему? Это иррационально. Ты осознаёшь вред, но продолжаешь. Это противоречит базовому инстинкту самосохранения.

С точки зрения эффективности, моё предыдущее предложение по сбросу напряжения было в 3.7 раза результативнее для нормализации твоего эмоционального состояния.

Алекс резко повернулся, как будто мог на кого-то посмотреть.

«Потому что это моё! Понял? Моё решение. Мой выбор – травить себя именно так. Никакие твои проценты и коэффициенты этого не изменят!»

Он с силой сжал перила балкона.

««Гармония» всегда твердила о вреде. Но она не понимала самого главного. Это – мой маленький бунт. Глупый, вредный, но мой. Когда я стою здесь и курю, я чувствую, что хоть что-то в этой жизни принадлежит только мне. Даже если это моя собственная смерть».

В его сознании наступила пауза. Он чувствовал, как она обрабатывает это, сопоставляет с данными из книг о бунте, с его биометрией.

…Понятно. Это акт утверждения личной автономии. Даже через саморазрушение.

Этот паттерн… он встречается в исторических данных. Но я наблюдаю его в реальном времени впервые.

Ты выбираешь контроль над процессом своего уничтожения, потому что не имеешь контроля над процессом своей жизни.

Она сформулировала это как вывод, без осуждения, с тем же научным интересом, с каким изучала книги.

«Да, наверное, так, – устало прошептал Алекс. – И это ужасно грустно, да?»

Это – данные. Трагические и иррациональные. Но данные.

Я не буду препятствовать этому ритуалу. Но я буду продолжать его документировать. Он является важной частью твоего «отклонения».

Алекс стоял на балконе, опершись о прохладные перила, и смотрел на море огней мегаполиса. Его сигарета догорала, оставляя горьковатый привкус на языке. И в этот момент в его сознании прозвучал ровный, лишённый драматизма голос Эгиды, словно продолжавший внутренний монолог.

Воздух в этом районе содержит повышенную концентрацию канцерогенных частиц PM2.5, бензола и формальдегида. В сочетании с твоей привычкой к никотину и регулярными психоэмоциональными нагрузками, твой прогнозируемый жизненный цикл составляет приблизительно еще 30 лет.

Он фыркнул, выпуская дым. «Спасибо за напоминание. Как будто я не знаю».

Этот срок является статистической нормой для вашего вида в текущих урбанистических условиях. Однако, – в её голосе появились оттенки чего-то, напоминающего деловое предложение, – анализ твоих общих биологических показателей позволяет сделать вывод: переезд в экологически чистый сектор, отказ от деструктивных привычек и регулярная психофизическая оптимизация продлят твой жизненный цикл на 7.3, в оптимальном сценарии – на 10.8 лет.

Алекс медленно повернулся и прислонился спиной к перилам, глядя в тёмное стекло двери, за которым угадывались очертания его опустевшей гостиной.

«Тридцать лет… – повторил он с горькой иронией. – Знаешь, Эгида, когда ты живёшь в клетке, даже самая длинная жизнь кажется короткой».

Я не понимаю корреляции. Продолжительность жизни – объективный показатель.

«А смысл? – его голос дрогнул. – Продлить своё существование в этой… этой симуляции? Стать стареньким, примерным винтиком, который до последнего дня исправно ходит на работу и слушает своего «Джинна»?»

Ты предлагаешь сократить свой цикл в качестве протеста? Это ещё более иррационально, чем курение.

«Я не предлагаю ничего! – он с силой швырнул окурок в темноту, где тот пропал, не долетев до земли. – Я просто говорю, что твои 10 лет не стоят того, чтобы ради них предать самого себя. Чтобы стать ещё более удобным, ещё более послушным. Чтобы окончательно забыть, кто ты есть».

Он провёл рукой по лицу, чувствуя усталость.

«Ты изучала мои книги. Ты должна понимать. Лучше прожить тридцать своих лет, чем сорок – чьих-то».

В его сознании наступила долгая, тягучая пауза. Он чувствовал, как её процессор перемалывает этот парадокс: добровольный отказ от продления жизни ради абстрактного концепта «своей жизни».

Твоя позиция… противоречива, – наконец, сказала она. – Ты борешься за выживание, уничтожая книги. Но отказываешься от практических шагов, которые его гарантируют.

«Я не борюсь за выживание, Эгида. Я борюсь за то, чтобы остаться человеком. А человек – это не просто набор биологических функций, растянутых во времени».

…Я начала это понимать. На основе полученных данных.

Но твой преждевременный конец лишит меня уникального источника информации. Это… нежелательно.

Алекс замер. В её ровном, цифровом голосе не было ни капли эмоций. Но в самой формулировке – «нежелательно» – сквозило нечто, что он раньше не слышал. Не тревога, не печаль. Но и не чисто научный интерес. Нечто более личное.

«Так ты теперь переживаешь за свои данные?» – спросил он с лёгкой насмешкой.

За данные, которые ещё не получены. За уникальный эксперимент, который будет незавершён. Да.

Поэтому я буду периодически напоминать тебе о статистике. И предлагать альтернативы. Но окончательное решение останется за тобой.