— Ты, можно сказать, одержимец, — сказал Ховард. — Ты всегда таким был. В какой-то мере это даже хорошо. Именно поэтому у тебя хватило сосредоточенности и напора, чтобы добиться того, что вы с Реджиной построили. Но чтобы идти дальше, тебе нужно отложить в сторону вину и сомнения в себе, которые она тянет за собой. Слишком многое поставлено на кон, чтобы ты сомневался в себе. Уверенность — необходимость. Я это знаю, и она это знает — и ты тоже.

После паузы Портер сказал:

— Я боюсь этого.

— Встречи с Тузом?

— Как я мог сделать то, что сделал, — загрузить её сознание в массив суперкомпьютеров? Технология была несовершенной. Спустя три года она всё ещё несовершенна. Может, такой останется всегда.

— Ты не хотел отпускать её. Ты не хотел быть без неё. Ты сходил с ума от горя.

— Но кто бы ни была эта Туз, она ведь не Реджина.

— Нет, не она. Реджины больше нет в этом мире. Никакая наука никогда не сможет накинуть лассо на душу и удержать её здесь после смерти тела. Туз — лишь частичная копия Реджины. В ней — мастер-стратег и тактик. Эти качества Реджины, эту часть её интеллекта удалось хорошо захватить. Поразительно, правда. То, что ты в ней сохранил, на годы опережает всех остальных, кто пытается сделать то же самое. Как бестелесное сознание, поддерживаемое в облаке Cray, которое заполняет акр на этом, самом нижнем уровне, она скользит по интернету и получает доступ к любому компьютеру где угодно — не будучи обнаруженной, — собирая доказательства, доводя планирование твоих миссий до совершенства. Потрясающе.

Портер добавил:

— До совершенства — до недавнего времени.

— Она беспокоится о тебе. Или, по крайней мере, обеспокоена. Я не могу сказать наверняка, какие у неё эмоции.

Отец на минуту опустил голову.

— Доверься ей. Ещё одна миссия — эта, самая важная из всех миссий. Она пустила в ход программу распознавания символов: прогнала через неё сотни часов видео, снятого на закрытых мероприятиях, и выделила ряд влиятельных людей, на чьих украшениях или одежде был тонко вплетён трикселион. Она выяснила, кто стоит за той видеоигрой, «Сияющая дорога», где трикселион называют «Медальоном Славы». По именам, которые мы добыли, допрашивая перед Рождеством того урода — Риза Спиндрифта, — она нашла связи между заговорщиками, которые они считали скрытыми. Доверься ей ещё на одну миссию. Потом тебе нужно её отпустить. Туз — не Реджина, не полноценный человек. Но это какое-то присутствие, странная самосознающая программа. Я не могу её описать. Но какова бы она ни была, она страдает.

Портера удивило последнее слово.

— Страдает — как, от чего?

— Примерно так же, как страдаем все мы: пытаясь понять себя, понять, что значит наше существование и значит ли оно вообще что-то. По крайней мере у нас есть тела и удовольствия прикосновения, вкуса, запаха. А она заперта в бестелесном существовании, не является частью природы, как мы, — и это, должно быть, мешает ей увидеть смысл в своём существовании.

В Аризоне, девятнадцатого декабря, Ховард встретился с ним, чтобы обсудить некоторые поступки и ошибки Туза, — тогда-то они и назначили эту встречу. Тогда, когда Портер считал Туза такой же плотью и кровью, как он сам, ему было легко настаивать на том, что он не хочет прекращать миссии, которые выполняет. Работа, которой они заняты, слишком важна, чтобы её остановить, — разве не так?

И всё же, хотя Туз — не Реджина во всей её ослепительной полноте, хотя Реджине она равна лишь в одном: в таланте выстраивать стратегию операции, — в ней всё равно слишком много Реджины, чтобы допустить, чтобы она проводила свои дни хоть в какой-то степени в мучении.

На него опустилось мрачное чувство ответственности, осознание того, насколько безумен он, должно быть, был от горя и вины в день, когда потерял дочь и жену. Использовав несовершенную технологию, чтобы поймать и сохранить столько сознания Реджины, сколько смог, он не подумал о том, что может создать самосознающую сущность в настолько удушенном состоянии бытия, что тихая тревога и мучение будут подтачивать каждый час её так называемой жизни.

— О боже, — сказал он. — Что я наделал?

Он посмотрел на отца — в поисках ответа, в поисках утешения, — но отец не мог знать ответа и не мог знать, заслуживает ли утешение места здесь.

Портер сказал:

— Только она может знать, что я наделал. Только она знает.

Он посмотрел на большой чёрный экран.

Время пришло.

Холод, родившийся в эту минуту, был не похож ни на какой другой, который он когда-либо знал. Он поднимался не по ступеням позвоночника и не шёл из нутра; он раздувался в груди и растекался к каждой конечности, словно в его кровь добавили хладагент.

6

Экран в домашнем кинозале Талмена Аринвальда — шестнадцать футов в ширину и девять в высоту. Проектор Runco оснащён анаморфотным объективом, и расстояние от проектора до экрана настолько мало, что изображение получается более чётким, ярким и живым, чем в любом общественном кинотеатре, каким бы тот ни был. В этом богато отделанном зале сорок мест, но почти всегда здесь только Аринвальд: он сидит в последнем ряду, прямо перед пультом управления.

На протяжении последних пяти с половиной лет, используя значительные средства, заработанные за рубежом и переправленные обратно в США сложной и крайне скрытной серией переводов, он тайно профинансировал десять актов внутреннего терроризма, унёсших 943 жизни. Когда он начинал эту работу, концепция «Единственного Решения» была расплывчатой, но постепенно принимала форму. Он хотел измерить воздействие определённых видов террора на население — как первый шаг к выработке этапов, посредством которых хаос можно усилить до анархии, чтобы затем оправдать восстановление порядка на тоталитарных принципах. Одновременно он начал внедрять в массовую культуру прославление нигилизма — через игру «Сияющая дорога», а также более тонко через социальную платформу Peeps2peeps, которую он разработал двадцать лет назад и которой ежедневно пользуются десятки миллионов людей, — и через другие доступные ему медиа.

Десять актов террора породили тысячи часов видео — от телевизионных новостей до дорожных камер и нательных камер скорой помощи. Значительную часть этих материалов он заархивировал, включая часы кадров столь чудовищных, что даже развращённые сайты с насильственным порно в даркнете их не показывают. Через единомышленников в нескольких зарубежных странах с тоталитарными системами он получил видео допросов с психологическими и физическими пытками.

Регулярно просматривая всё это, он вдохновляется — и развивает, шлифует «Единственное Решение». Чтобы движение победило, оно должно разорвать связи между родителями и детьми, между мужьями и жёнами. Нужно найти способы объявить дружбу отвлекающим фактором от более высокой обязанности перед большим сообществом — а в конечном счёте и преступлением. Семья и друзья соперничают с государством за человеческую привязанность. Не должно быть никакой верности, кроме верности Партии «Единственного Решения», которая берёт своим символом славный трикселион. Не должно быть никакой любви, кроме любви к Партии, никакого смеха, кроме смеха в тот миг, когда очередного беспомощного врага раздавили, — а враги будут всегда, пока не останется ни одного живого. Единственным удовольствием для правителей и для тех, кем правят, будет власть — восторг — подавлять, а затем уничтожать тех, кто этого заслуживает. Любимым фильмом Аринвальда стала экранизация «1984» с Джоном Хёртом и Ричардом Бёртоном; больше всего его удовлетворяет момент, когда Бёртон говорит Хёрту: «Если хочешь представить себе будущее, представь сапог, топчущий человеческое лицо — вечно».

И теперь, снова и снова, Аринвальд смотрит разрушения, вызванные его десятью актами террора: разорванные тела и разбитые лица, перемежаемые пытками и убийствами инакомыслящих в тюрьмах стран третьего мира. Этот интерес — не извращённое выражение полового инстинкта. Ему не нужно сексуальное удовлетворение ни в какой форме — возможно, никогда и не было нужно. Это нечто совершенно иное. Если главная истина о людях такова, что по своей природе они — жестокие хищники, то самая чистая справедливость — обращаться со всеми людьми так, как они обращаются друг с другом и с природой: убивать их, чтобы предотвратить убийства, которые они совершили бы, и спасти естественный мир от их хищничества. Поскольку Талмен Аринвальд — один из немногих, кто превзошёл своё человеческое наследие и не столь одичал, как большинство других мужчин, он счёл необходимым закалить себя для бойни, которую вскоре придётся устроить, приучить себя к отсутствию сочувствия — погружая себя в изображения вроде тех, что текут по гигантскому экрану в его домашнем кинозале. К своему удивлению, с самого начала этого процесса он ни разу не испытал от этих сцен разрушения и кровопролития ни малейшего страдания. Его убеждённость, что только насилие может положить конец насилию, лишь крепла. Эти жестокие убийства и эти, как из эпоса, трупы не делают его счастливым, потому что счастье остаётся ложью. Однако, по его мнению, есть удовольствие в том, чтобы считать себя похожим на человека, которого Ричард Бёртон играет в «1984»: могущественного, преданного своему видению лучшего будущего, беспощадного во имя необходимого дела — и поразительно харизматичного.