Вместе с прижизненным трастом и прочими документами Portentous Message Service приложила неподписанное предупреждение на обычном листе бумаги, где было просто сказано вот что: Он живёт под городом — там, где ему и место, — и выйти не сможет собственной рукой. Подумайте о преимуществах.

Преимуществ много, и они очевидны.

Главный минус в том, что без отца защита, которую он обеспечивал бизнесам своих детей, ослабнет — когда кто-то другой вырвет из рук его политическую машину и начнёт править городом.

Теперь Патрик признаётся, что давно устал от неизбежного напряжения: ему постоянно приходится бояться, что однажды ФБР дадут развязать руки, расследовать магинтийскую машину и прийти за всей семьёй.

— Папа рассчитывает на своих друзей в Вашингтоне, которые перекроют кислород любому прокурору, если тот вдруг возьмёт его — и нас — на мушку.

— У папы нет друзей, — говорит Коннор. — У него есть сообщники. Он называет их своими «ангелами».

Лиам говорит:

— На земле даже ангелы умирают или стучат. Похоже, кто-то пошёл против него.

— Ещё как, — соглашается Патрик. — Но им не нужна война с нами. Они дают нам выход. Если бы я мог получить наследство, которое мне причитается, и выйти из бизнеса, обналичив свою долю, я бы ушёл на покой со спокойной головой: летом жил бы у озера Тахо, зимой — может, в Ла-Хойя, только мы с Хезер, раз дети уже закончили колледж.

Досрочная отставка из политической коррупции нравится и Лиаму, закоренелому холостяку.

— Да, знаешь… я бы тоже хотел закончить со всем этим стрессом, может, переехать в Неваду и заняться легальным бизнесом вроде порнографии.

— Высокая маржа, — говорит Патрик, — плюс постоянный приток горячих молоденьких цыпочек — это получше большинства прочих льгот. А ты, Коннор? О чём мечтаешь?

— Ну… ты же знаешь, я люблю готовить.

— Ты чертовски хорошо готовишь, — говорит Лиам.

— Мне кажется, было бы здорово владеть хорошим, но без претензий рестораном в каком-нибудь туристическом городке — скажем, Ньюпорт-Бич, скажем, Палм-Спрингс. Папа бы этого не понял. Он никогда не понимал меня так, как понимаете вы.

— Он бы ноги тебе переломал, если бы тебя понял, — говорит Лиам.

Патрик соглашается:

— Вообще-то он бы тебя, скорее всего, убил. Он во многом был слеп.

— Был, — соглашается Лиам. — Он был слеп.

Коннор говорит:

— Я бы хотел завести собаку…

— Собаки — самые лучшие, — говорит Лиам.

— Завести собаку, найти мужа, которого я буду любить, и устроиться в тихой жизни, — говорит Коннор.

Лиам и Патрик до глубины души тронуты этим домашним видением. Их не удивляет и не оскорбляет ориентация Коннора. Он самый добрый в семье, любимец всех — кроме родителей.

Этот срочный совет превращается для них в опыт сближения. Хотя их воспитали так, что они не из тех, кто обнимается, они обнимаются и почти со слезами клянутся в вечной верности — во всём, что будет дальше.

Проще всего снять GPS со стариковского Aviator, чтобы машину нельзя было отследить. Потом её можно перегнать на свалку утиля и спрессовать в куб четыре на четыре фута.

Много лет это странное здание принадлежит старику через корпорацию на острове Большой Кайман. Однако после трагической кончины Анджелики Магинти-Колеридж — как бы её ни устроили — и после того как мать перепишет завещание, объект станет частью наследства братьев: его никогда не будут застраивать и навсегда запрут под надёжной охраной.

Разумеется, их мать будет подавлена исчезновением преданного мужа — а-ля Джимми Хоффа — и безвременной смертью дочери. Однако средств от депрессии бесчисленное множество, и, когда придёт время, она непременно выберет одно. В целом братья рассчитывают обустроиться в новой, свободной от стресса жизни через десять месяцев — может, через восемь, а то и через шесть. Есть распространённое убеждение, народная мудрость: беды приходят тройками. При тщательном планировании утрата отца, сестры и матери за короткий срок может выглядеть не более чем подтверждением этой старой поговорки.

Теперь, у неработающего лифта, когда трое мужчин снова обнимаются, Коннор говорит:

— Я боюсь, что буду думать о нём там, внизу, — одинокому.

Микки и Саманта Магинти нисколько не сентиментальны и учили детей, что потакать таким расплывчатым чувствам — опасная слабость. Поэтому Лиам отвечает чуть резче, чем следовало бы:

— Он не один. С ним Уутон.

— Это хуже, чем просто одному, — сокрушается Патрик. — Хотелось бы, чтобы этого не нужно было, но как есть, так есть. Ему не следовало начинать продавать оружие бандам. Даже террористам.

Лиам соглашается:

— Вооружать таких, как они, — грязное дело. Я никогда не был за это.

— Я тоже, — говорит Патрик. — Папа любил играть в революционера.

— Ну, революционером он никогда не был, — говорит Коннор. — И с оружием он был неправ.

— Вооружать таких, как они, — грязное, грязное дело, — повторяет Лиам с новым нажимом.

— И денег там немного, — говорит Патрик. — Не сравнить с другими потоками дохода.

— С голоду он не умрёт, — говорит Лиам. — Там внизу у него запасов лет на тридцать.

Патрик качает головой:

— Если тридцать, то с Уутоном — пятнадцать.

— Тридцать, — настаивает Лиам, и после короткого раздумья никто с ним не спорит.

— А если ему станет скучно одному, — говорит Патрик, — там есть большая библиотека, несколько тысяч книг.

— Но он никогда особо не любил читать, — говорит Коннор.

Лиам обнимает младшего брата за плечи.

— Может, он откроет для себя новую любовь к литературе. Я бы даже поставил на это.

— Ну, — говорит Коннор, — а если нет, то у него ещё и оружие есть.

— Есть. Точно. Оружия у него больше, чем ему нужно.

29

Через два дня Безымянный, пользуясь поддельными водительскими правами, которые предоставил Туз Бубен, и расплатившись наличными вперёд, снимает на неделю комнату в трёхзвёздочном семейном мотеле, уютно устроившемся среди шелестящих пальм.

В ту ночь он, как обычно, спит крепко. Проснувшись внезапно под утро, он обнаруживает, что плачет, — такого с ним прежде никогда не случалось. Если ему и снятся сны, он не помнит ничего из этих бессознательных драм. Он чувствует, что во сне потерпел какую-то огромную утрату, но не знает, какую именно. Он думает: не лежит ли утрата той же природы в его прошлом — по ту сторону стены искусственно созданной амнезии.

Он обедает на террасе ресторана у самой воды. Море — как поле мерцающих сапфиров и изумрудов, а невысокий прибой ломается белой кружевной пеной о золотой пляж.

Счёт за обед, включая два пива, — 32,55 доллара. Официантка, весёлая рыжеволосая девушка, смотрит на него пронзительным взглядом, когда он даёт ей триста долларов и говорит оставить сдачу себе. Она говорит:

— У меня муж, двое детей и ни о чём не жалею.

— Я не это имел в виду. Я всем так оставляю на чай.

— Почему?

— А почему нет?

— Вы что, богач какой-нибудь?

— Насколько мне известно — нет, — честно отвечает он. — Но когда мне нужны деньги, они всегда находятся.

Она говорит:

— Мне бы такую волшебную лампу.

Таинственная фигура, Туз, оставил ему сорок тысяч долларов в тайном отсеке Ford Explorer, на котором он уехал на юг из города. Эти деньги должны облегчить ему жизнь в период восстановления между заданиями.

Допивая последнее пиво, Безымянный думает, куда переселят юного Джима Фримена и его мать. Возможно, когда-нибудь он навестит их. Он представляет, как говорит: Тебе нужен отец, Джим, а мне нужен сын, и я не могу представить, что у меня когда-нибудь будет сын лучше тебя.

Эта мысль удивляет его. Он гадает, откуда она взялась. Ему кажется, что это может быть осколок того самого сна, который приснился прошлой ночью и не запомнился, — потому что в ней есть привкус фантазии, и в реальной жизни ему вряд ли выпадет шанс сказать такое.