— Через пару дней весь Париж будет шептаться, что русский пленник руководит партизанами через дьявольский механизм. Вы понимали, какой резонанс вызовут ваши работы?

Да уж, некрасиво вышло. Я что-то не припомню заговоры в 1812 году, да и не силен я в истории Франции. Пришлось выкручиваться, говорил как есть.

— Не ожидал такого эффекта.

Я пожал плечами, поморщившись от легкой боли из заживающей раны.

Ренар бил в одну точку, выпытывал, кому я показывал эскизы, что конкретно носили заказчики, откуда узнал про сдачу Смоленска. Я ушел в оборону, подтверждая только то, что полиция и так знала.

— Вы ждете, что мы поверим в цепочку случайных совпадений? — инспектор прищурился.

— Я прошу отделять светские сплетни от реальных фактов. Я работал с камнем и металлом. Тайных смыслов в оправы не закладывал.

Ренар перечитал последнюю страницу и кивнул на перо. Я бегло проверил свои исправления и расписался на каждом листе. Бове сгреб бумаги и вместе с писарем вымелся из кабинета.

Инспектор дождался пока закроют замок, не спеша убрал со стола оставшиеся чистые листы, откинулся на спинку стула и сцепил на животе пальцы в замок.

— А теперь начнем сначала. И на этот раз — без бумаг.

Ох ты ж… Даже так?

Ренар резко подался вперед:

— Кто конкретно увозит ваши приказы в Россию?

Нет, он точно больной.

— Я не отдаю приказов. Офицеры Отряда находятся за сотни лье отсюда. Они сами выбирают цели.

Инспектор выслушал, не изменившись в лице и слово в слово повторил вопрос.

— Никто.

Ренар кивнул в сторону двери. Вошел Лемер. Через некоторое время вернулся Ватель и сразу взял быка за рога. Завел шарманку про инженеров Лароша. Зачем русским баллоны? Кто калибровал клапаны? Как чинить эту механику в полевых условиях? Я скармливал ему ровно то, что французы и так выпотрошили из данных об «Авроре». Нужна точность, грамотные мастера, постоянная отбраковка. Никаких конкретных допусков или секретов сборки я не назвал, даже перестал шутить про черта, что уже в плюс надо записать бедным галлам.

Карусель продолжилась. Вателя сменил Бове. Капитан выложил на стол заранее заготовленный список. Фамилии полетели одна за другой. Давыдов, Фигнер, пара штабных, какие-то случайные люди, вовсе незнакомый мне майор. После каждого имени Бове чеканил один и тот же вопрос: мог ли этот человек самостоятельно выбирать цель?

— Любой офицер в поле работает по ситуации.

Капитан назвал полковника, убитого еще до моего пленения. А следом — человека, про которого я краем уха слышал в Мальмезоне.

Я как раз потянулся за стаканом с водой и на долю секунды замер. К чему вся эта канитель? Допустим, они выведают какие-то технические детали, допустим я расскажу, что я что-то где-то и как-то организовал. И что? Казнят без личного утверждения Наполеона? Я сомневаюсь. По сути я его личный пленник. Поэтому они с меня пылинки будут сдувать. Я даже подуспокоился, расправил плечи.

Капитан чиркнул пером на полях. Снова взялся за ранение Даву. Знает ли русский царь, что Отряд совершает террор? И главное, кто выбил мне новый чин?

— Приказы подписывает император, — пожал я плечами. — Кто таскает ему бумаги на подпись, без понятия.

— Вас повысили, когда вы уже сидели у нас.

— Видимо, в Петербург ушло донесение о выполненном поручении.

— И о новых преступлениях Отряда?

О, да, исконно европейский подход, русские совершают «преступления», а сами они агнцы. Тьфу, чуть вслух не выругался.

Бове вытащил новый лист, выжимка из показаний Жозефины. Если верить тексту, она продолжала выставлять мои работы напоказ, прекрасно зная, как их толкуют в салонах. А дальше писарь министерства технично вывернул ее слова, якобы я специально выбирал форму украшений, чтобы подогревать слухи о крахе французской армии.

Я дважды перечитал строчки.

— Она утверждает, что это был мой умысел? Или признает, что сама не уследила за языками гостей?

Капитан предложил мне самому все объяснить. Я пустился в занудную ювелирную лекцию. Старая спайка на лапе орла. Естественные сколы на камне. Бове дослушал и с размаху припечатал все тем же вопросом про канал связи. На этот раз он пришил к делу мои поделки: раз через заказы приказы не передать, зачем русские назвали террор штабов «тактикой Саламандры»? Уж не в честь ли меня?

— Вы сами это придумали. — Я не удержался от шпильки. — Наши офицеры режут ваши штабы без красивых названий.

Бове встал. На стул снова опустился Ренар.

Время превратилось в кисель. Служащий дважды менял оплывшие свечи, хотя огарки еще коптили. За окном стояла ночь. Лемер выдавал воду только по кивку инспектора — ровно по паре глотков. Далеко за полночь принесли хлеб и кусок пересоленного мяса. Жажда после него скрутила горло, а воду Ренар придержал.

Морят, гады?

Инспектор завел шарманку с самого начала. Я повторял ответы, стараясь не менять формулировки. Ренар придрался: почему канал связи я описываю по-разному? То «канала нет», то «нет обратного пути», то «офицеры решают сами».

— Три разных ответа на три разных вопроса.

— Вопрос был один.

Он заставил меня прогнать всю историю по кругу. От Мальмезона до парижской камеры. Стоило мне сбиться в хронологии гостей — возвращал к началу. Ватель долбил механику, Бове сыпал фамилиями, Ренар искал контакты. И каждый цикл заканчивался осточертевшим вопросом про канал связи.

Плечо ныло, пальцы покалывало от долгого сидения. Я попросил размяться. Ренар кивнул, но велел не отходить от стола. Я сделал пару шагов, с силой разминая затекшие кисти. Лемер тут же рыкнул: «Сесть!». Я проигнорировал, задержавшись у темного окна. Жандарм грубо рванул меня за локоть.

Я отдернул руку. С ума сошел, болезный?

— Зафиксируйте ему кисти, — бросил Ренар.

Лемер впечатал меня в кресло и стянул руки широким кожаным ремнем. Зазор оставался — пальцы шевелились, кровь шла, но развести руки было невозможно. Я рефлекторно начал перебирать пальцами, втирая подушечку большого в остальные. Проверял моторику.

Кажется, этим идиотам сорвало крышу. А это плохо. Я лихорадочно соображал, как выкрутиться. Я до последнего считал, что меня не тронут. А тут такое…

Ренар уловил смену моего настроения.

Спустя полчаса в кабинет ввели врача. Тот деловито прощупал мое плечо, проверил локтевые сгибы, заставил поочередно сводить пальцы в кольцо. Долго разглядывал въевшуюся в кожу металлическую пыль и старые шрамы от штихелей.

— Он в норме, — отрапортовал лекарь. — Переутомление, ему нужен сон.

Врач вышел. Ренар смотрел на мои кисти. В его глазах читалось удовлетворение.

Счет времени я потерял окончательно. За окном вроде бы рассвело, во дворе менялся караул, а может, мне просто казалось из-за звона оружия. Позже служащий притащил новые свечи, запалив их от жаровни. Лемер отстегивал мне правую руку для росписи, потом снова стягивал кожу. При каждом движении плечо простреливало до самого локтя. Чтобы понять смысл одной строчки в протоколе, приходилось перечитывать ее по три раза — буквы плыли.

В кабинет зашел Ренар, выставил Бове за дверь, писарю велел оставить листы. Передо мной положили четыре страницы, исписанные каллиграфическим почерком.

— Господин министр готов закрыть ваше дело, — начал Ренар. — Нужна лишь формальность. Ваше объяснение.

Стряпчий, сочинивший эту бумагу, оказался талантом. Он виртуозно слепил воедино две линии. По первой выходило, что я держал канал с Толстым, а некий анонимный посредник таскал мои директивы за Неман. Вторая линия делала из меня главного политтехнолога Парижа: якобы я через свои ювелирные поделки умышленно сеял пораженческие настроения в салонах. Вишенкой на торте шло мое негласное руководство диверсантами. Прямое командование из-под ареста мне шить не стали почему-то. Вместо этого изящно сформулировали, дескать, русские офицеры продолжают работать по моим «заранее утвержденным схемам».

Жозефине предлагали роль наивной жертвы. Министерство великодушно обещало не впутывать ее в официальное расследование, если я подпишу бумагу о том, что цинично использовал ее доверие.