— Скажи мне кто недавно, что я буду смеяться от собственного проигрыша в поединке — не поверил бы. Но этот Шольт так забавно реагировал после крика Элайны. Я, признаться, даже не понял в чём там дело, пока не подошёл друг этого Шольта и не объяснил. Элайна, оказывается, в Тарлосе отжигала… А Шольт был у неё главной мишенью всяких розыгрышей и шуточек.

— Не очень-то хорошо с её стороны, — отозвалась внимательно слушавшая Альвира.

— Как я понял, в основном он сам нарывался. Вот и сейчас прилетело за то, что слишком языком трепал, как над ним несчастным жестокая маркиза издевалась. Знаешь… Начни кто так про меня говорить, на конюшню бы отправил и всё. А Элайна… Теперь никто Шольту не верит, что ему не нравилось. Раз ради продолжения общения с леди, он не побоялся даже короля победить, — Леодрик сказал последнюю фразу с каким-то торжественно весёлым видом. — Теперь отбивается от насмешек. Красиво, признаться, его сделала мелочь. Пришлось даже прийти на помощь бедолаге.

— На помощь?

— Ага. Рассказал в ответ, что творила маркиза, когда Парс посещала, и что именно она ввела моду на ванну с лепестками роз. Знаешь… никогда так искренне не веселился. Потом устроили пирушку… Альвира, я за этот вечер узнал о жизни подданных больше, чем за несколько лет уроков с наставниками.

Альвира мысленно покачала головой и вздохнула. Кажется, муж так и не понял, что именно это и было целью Элайны, а вовсе не детская месть какому-то Шольту. Хотя, конечно, выбор на него пал всё же не случайно. Прилетело тому, видимо, как раз за длинный язык. Что ж… поделом.

А ещё она была уверена, что вскоре по Лоргсу пойдут новые рассказы про короля и пирушку. Стоило признать, что с информацией Элайна работала виртуозно, подобно дирижёру, управляя слухами, тонко чувствуя, что и когда нужно говорить. И кому. Умела навести всех на нужные мысли, не говоря ничего прямо, порой даже распространяя, казалось бы, осуждающие слухи. Вот поругали короля, а все вокруг головы чешут. «Ишь, ругают за такое… враги никак распространяют».

Ни слова прямо не сказано, а мнение у всех сложилось именно такое. А оттого и верят охотнее, чем всяким славословиям. Об этом, кстати, Альвире пришлось долго объяснять Леодрику, когда до того дошли новости о некоторых слухах о нём, ещё до той памятной песни, прослушанной вместе с маркизой. Леодрик вообще был искренне убеждён, что для нужного восприятия его все вокруг должны постоянно хвалить и возносить. Не очень получилось, ибо сама Альвира скорее чувствовала это, чем понимала. А вот потом Элайна объяснила… Как она умеет… Позже ещё посоветовала Леодрику каждый день есть только мёд, а потом записать, на какой день его начнёт воротить от сладости. А Альвира после того разговора на маркизу тоже обиделась… Немного… Умеет же мелочь пройтись по всем и всех задеть…

И вот сейчас, слушая восторженный рассказ мужа, Альвира признавала, что он за последние дни изменился. И эти изменения в нём ей нравились. И уже за одно это она была искренне благодарна Элайне и готова была заранее простить той все её выходки прошлые и будущие. Даже если в роли цели насмешек выступит она сама. Вот как у мелочи это получается?

Когда Леодрик, наконец, выдохнул и замолчал, в комнате стало слышно, как потрескивают дрова в камине. Вечерами осенью уже стало заметно холодать, но огонь не только грел, но и создавал приятный уют. Альвира чуть наклонила голову, улыбнулась уголком губ и встала, чтобы поправить плед у мужа на коленях — тот соскользнул, пока он размахивал руками, живо изображая, как Шольт подпрыгнул от крика Элайны.

— Я рада, что ты повеселился. Тебе действительно нужно было расслабиться. Мелочь знает, что делает, — тихо сказала она, не убрав руку с его плеча.

Леодрик на миг замер, будто прислушиваясь не к её словам, а к тому, как тепло её пальцев проникает сквозь ткань камзола. Потом накрыл её руку своей, чуть сжал.

— Знаешь… я и правда дышу, — признался он чуть смущённо. — Столько лет мне твердили, что король не смеётся над собой. Что каждое слово, каждый жест должны быть выверены, будто я не человек, а герб на щите. А сегодня… сегодня я смеялся. И никто не смотрел на меня с укором. Наоборот.

Альвира села рядом, придвинувшись ближе, и положила голову ему на плечо.

— Потому что смех делает тебя живым, — прошептала она. — А людям хочется верить в живого короля, а не в каменную статую. Элайна это чувствует… Лучше нас всех. Я только сейчас это поняла, а она с самого начала всё знала и действовала. Она не учит, как править. Она учит, как оставаться собой посреди всех этих церемоний.

— Полагаешь, она всё это с самого начала планировала? С того момента, как придумала этот детский турнир, над которым все смеялись?

Альвира чуть улыбнулась и промолчала. Ответа не требовалось, и она это знала. Леодрик тоже всё понял. Позже неё, но сообразил.

— Она, порой, меня пугает, — всё же заметила Альвира. — Спланировать всё… — Покачала головой. — Ты мог не согласиться.

— Не согласится участвовать в турнире? — улыбнулся Леодрик. — Боюсь тогда, что эта мелочь просчитала меня лучше, чем ты. Впрочем, у неё два старших брата, было за кем наблюдать. Но да, порой она пугает. И ведь с ней нам придётся иметь дело, когда мы все подрастём…

Альвира вдруг прижалась к нему чуть крепче, и в этом движении не было ни придворной сдержанности, ни показной покорности — только простое, тихое «я здесь».

— Давай не будем сейчас думать о далёком? Я всегда буду с тобой, а вместе мы обязательно всё преодолеем, — тихо проговорила она. — И с Элайной справимся.

— Или она нас обсмеёт, — хмыкнул Леодрик, обнимая жену.

Они посидели так ещё немного, слушая, как за окнами опускается ночь, а в камине догорают угли. И в этой тишине было больше понимания, чем в любых советах и наставлениях.

Глава 18

Симон Валенштейн собирал свою армию не торопясь, готовя её к будущей кампании. Пока подготовка сводилась к заполнению складов в пограничных городах, выбранных им в качестве опорных пунктов, создание зимних квартир, куда небольшими отрядами начала стекаться армия. Первыми была его личная дружина, вышколенная и выдрессированная. Потом отряды феодалов, решивших примкнуть к походу. Сам Валенштейн занимался тем, что подтверждал контракты наёмников, по которым те обязывались не позднее марта следующего года прибыть в назначенные места. Трудились и шпионы, исследующие пограничные крепости королевства Астании. Дороги, мосты, деревни — изучалось всё. Валенштейн ещё не знал, куда направит свою армию. Намеченных направленный было четыре, но конечный выбор будет зависеть от тех сведений, что принесут разведчики.

Ясно, что от астанцев эти приготовления не укрылись и те тоже лихорадочно готовились к будущей войне. Стучали топоры плотников в пограничных крепостях, каменщики укрепляли стены, выдвигались отряды к границе. Шло накопление припасов в крепостях. Производился набор новобранцев в королевскую армию.

Валенштейн, получая эти сообщения, криво усмехался. Враг реагировал предсказуемо. Именно так, как и предполагал Небесный Отец. Впрочем, тут не надо быть семи пядей во лбу. Нетрудно понять, как отреагирует кто-то, узнав, что на него готовится нападение. А Валенштейн делал это громко не скрывая. Везде, где он останавливался, сообщал, что покарает этих отвергнувших милость Небесного Отца…

Небесному Отцу нужна была не победа, а война. И именно её должен был обеспечить Валенштейн. Победитель должен быть только один — Небесный Престол.

* * *

Готовились к будущей войне и в Карской республике. И тоже громко, не скрывая цели. Молодой дож Пьетро Ларсини, назначенный главнокомандующим республиканской армии, громогласно объявил, что после нашествия эрлов Эрка Рыжего, Триполи сам падёт в его руки. С бравадой, свойственной молодости, он объявил, что лично приведёт город под присягу республике и он станет очередным камнем в славном ожерелье республиканских портов. Он приказал запастить лестницами. Приказал построить копию городской стены Триполи и организовал обучение солдат на ней. Засылал шпионов в сам город. У выхода в порт дежурила галера, пока позволяла погода.