— Урожайно, — согласился Филька.
— Постой, — неожиданно сказал Ерас Колонков. — Ты как-то спрашивал: стоило ли Лешку так строго?.. Я сам сомневался. А теперь все, не буду больше мучать себя, отпусти-ка, дай-ка волю. — Обернулся к племяшу: — Помнишь, говорил, кустарник поломатый. Где? Покажи.
— Пойдем.
Пробирались сквозь колючий кустарник. Нашли… Несколько облепиховых кустов пригнуто к земле, трава вокруг исхожена. Примята… Надломленные ветки безвольно опущены. У Ераса Колонкова потемнело в глазах, сказали бы теперь — племяш это сделал, и на племяша бы кинулся, запросто.
— Вот видишь, — вздохнул Филька. — Кто бы?
Не ответил Ерас Колонков. Горько было, поэтому и не ответил. Только подумал: «Что они делают? Зачем? Хуже зверья…» Постоял, прикрыв ладонью глаза, словно стыдясь за кого-то… Почувствовал, как стало все безразлично. Но Фильке он сказал:
— Ты погоди меня. Я схожу огляжу…
А что оглядывать? Уже на тысячу рядов все пересмотрено. Но надо было прийти в себя, успокоиться, да и неудобно стало перед Филькой за свою слабость.
Шел по тропке. Уже давно осталось позади облепиховое разметье. Сосны осанистые, как на подбор. Любо-дорого, приходи — бери! Этакое добро!..
А меж сосен березы — стволы белые-белые. И листья узорчатые перешептываются. И мох по земле стелется. Мягкий. И вода в распадках после недавнего дождя искрится — не ушла еще, не исчезла.
Но — сгинула тропка, нырнула под увал и — сгинула. Море… Тихое, спокойное. Остановился Ерас Колонков, долго глядел, как белые барашки ложились на берег. А потом присел на серый, чуть припушенный мхом валун да и застыл, глядя на море. Сине-сине, ни души вокруг. «Эх, — подумал Ерас Колонков. — Хорошо-то!..»
17
Старая, давным-давно неезженая дорога была потрескавшейся и ухабистой. Выбоины поперек словно ручьи. Газик швыряло из стороны в сторону. У Мартемьяна Колонкова от тряской езды болела голова. Но все же ему было не так тяжело, как Сидору Гремину, который сидел сзади на жестком сиденье, оцепившем прямоугольником кузовок газика. Сидор Гремин морщился, вздыхал, то и дело жалобно говорил: «Не гони… Не дрова везешь. Дорога-то…»
Дорога… Проселочная, таежная. Заросла густой пахучей полынью и бегун-травой. Только по едва различимой колее и поймешь, что бежит она, бежит, как встарь.
Чудилось Мартемьяну Колонкову: вон из-за того крутоярья выйдет сейчас старый карым с короткоствольной берданкой через плечо, скажет:
— Мартемьянушка, во добром здравии будем нонесь — зверь пошел…
Суров был отец, а душа добрая. Порол нещадно Мартемьянушку и любил неистово. С семи лет начал его брать на охоту. «Учись. Я подохну, куда пойдешь? Другого промысла тут нету. А без меня кто тебе поможет? Нет такого меж людьми, чтоб помочь. Всяк в свою сторону гнет». И Мартемьянушка учился и зверье бить, и себя не жалеть.
— Не хнычь, технорук, — обернувшись к Сидору Гремину, бросил Мартемьян Колонков. — Скоро доползем. — Помолчал, сказал: — Отец у меня промысловиком был. Злой до охоты, как и до всего прочего. И хорошо, может, а? Как же без злости? Ничего путного не сделаешь.
Духота в газике — стекла не открываются. Вспотел Мартемьян Колонков, попросил шофера:
— Останови-ка…
Шофер — человек подневольный, ему что ехать, что стоять, все равно, лишь бы время шло.
Мартемьян Колонков и Сидор Гремин вышли из машины. А потом долго стояли, глазели по сторонам и с наслаждением вдыхали свежий лесной воздух.
Неожиданно они увидели: между деревьями что-то промелькнуло. И не успели еще сообразить, что к чему, как на дорогу вышел, воровато озираясь, длинный, будто жердь, парень.
— Лешка, — догадался Мартемьян Колонков.
— Он, — подтвердил Сидор Гремин.
Лешка заметил начальство, замедлил шаг, затем махнул рукой и подошел ближе.
Через плечо у Лешки — кожаная сумка. Сумка оттягивает плечи. Видно, набита чем-то тяжелым.
— Ты чего здесь делаешь? — поинтересовался Мартемьян Колонков.
— Прогуливаюсь, — сказал Лешка. — Прогуливаюсь, товарищ начальник.
— А здесь что? — показывая на сумку, хмуро спросил Мартемьян Колонков. Лешка смутился, на шее выступили розовые пятна. Но что-то подсказывало ему: не бойся, беды не случится, начальник — свой в доску, а Сидор Гремин и того лучше.
— Сумка. Обычная. А разве не видно?
Потемнел Мартемьян Колонков в лице — Лешкино нахальство для него — нож к горлу.
— Потреплись у меня. Живо утащу к леснику.
Но угроза была призрачная — ни Лешка, ни сам Мартемьян Колонков в нее не верили.
— Не пугайте, — сказал Лешка. — Я не из робких. Меня на пушку не возьмешь. Да и кто у вас лямку тянуть будет, если вы нынче меня, после — другого… Э, так и погореть можете, Мартемьян Пантелеич: на сплаву-то — топляки сплошные.
— Замолчи! — сказал Мартемьян Колонков.
— Избу буду строить, — будто не услышав, вдруг решил сыграть начистоту Лешка.
— Глянь-ка на него, — удивился Мартемьян Колонков.
— Много ли у вас заработаешь? — разоткровенничался Лешка. — А тут добро под боком — все равно пропадет. У Ераса силенок не хватит собрать. Урожайно… — и, помедлив, добавил: — Облепиха сейчас в городе в цену входит. Ништяк, что зелено.
Мартемьян Колонков растерялся — слова не вымолвит. Глядел он, глядел на Лешку, наконец, тоскливо выдохнул:
— Так… — и махнул рукой.
18
Уже больше часа Ерас Колонков и Филька лопатили землю. А земля тяжелая, пахучая. Суглинок… И саженцы в руках легкие, подрагивают на ветру листочками. Вытаскивает саженцы из сумки Филька, передает леснику, а тот их во взрыхленный суглинок — раз за разом, раз за разом…
У Ераса Колонкова разламывается спина, отяжелели руки. Но не дает он себе роздыху. Торопится. Боится, расшалится погода, разгуляется. А саженцы этого не любят. И Ерас Колонков — тоже. Давно приметил, светлее у него на душе, когда вёдро…
— Для саженцев, Филька, сейчас самое время. И жары большой нет, и солнце хорошее. Быстро примутся.
Скоро сумка опустела, вышли саженцы, расшумелись лепесточками по земле. Вольным-вольно… Филька облегченно вздохнул:
— Все, дядь…
Ерас Колонков выпрямил спину.
— Как все? — не поверил.
— Саженцы кончились, — устало бросил Филька.
— Быстро. Я и не заметил.
Ерас Колонков опустился на землю, вытянул ноги. Сегодня он мог бы и не ходить на разметье. Воскресенье. Но — пришел. «Останься-ка дома, и все об одном будешь: глаз да глаз нужен, когда принимается облепиха. Любой ветерок страшен — погнет, пообломает. А потом — что? Потом пиши пропало — все по новой надо». Оттого и пришел на разметье.
Посидел, успокаивая дыхание. Филька тем временем сбегал на стоянку, в ворохе вещей отыскал бурдюк с водой. Отпил несколько глотков. Вернулся обратно. Филька не терпит табачного дыма, и поэтому не сел рядом с Ерасом Колонковым, который закурил папиросу, а устроился поодаль от него и стал глядеть на облепиховые кусты, отяжеленные незрелыми ягодами. Нравилось — роса на листьях. Время-то уже к полудню, а роса. Капельками блестящими, издали похожими на бусы. Сколько их, перечтешь разве? Внезапно Филька увидел надтреснутые ветки. Сразу пересохло в горле. Приподнялся, вглядываясь, и закричал испуганно:
— Дядь, а дядь, сломки!
Ерас Колонков вздрогнул, услышав. Вскочил на ноги:
— Очумел?
— Опять сломки, — жалобно сказал Филька. У него запершило в горле.
Ерас Колонков увидел, сник и будто ростом меньше стал.
— Я знаю, кто, — тихо сказал Филька. — Он похвалился, Лешка, что живого места на разметье не оставит. Парни мне сказывали.
У Фильки потемнело в глазах. И словно не было привычной робости… Сорвался с места, кинулся к росстани, где вертляво и юрко, как юла, бежал проселок.
— Куда? — крикнул Ерас Колонков, но Филька уже был далеко.
А скоро стало тихо-тихо. Только трава под ногами — вширк-вширк. И кусты облепихи обеспокоенно шумели. Кружил Ерас Колонков по разметью коршуном. Растерянность прошла. Удивление осталось. «Откуда такая дикость?» — думал он. Вспомнил: «Удрал Филька. Как бы чего не натворил сдуру». Вышел с разметья на проселок, столкнулся лицом к лицу с Мартемьяном Колонковым и Сидором Греминым.
