— Да ты и сам погляди, — продолжает мать. — В доме у него ничего нету, одне голые стены, а он жену надумал привести. На какое такое богачество, а?..
Открывается дверь, и в избу входит отец, берет табуретку, подсаживается к нам. Мать внимательно смотрит на него, и глаза у нее смягчаются:
— Привезли молодую?..
— Привезли, — вяло говорит отец. — Только не очень молодую, года на два постарше Семена. Семен как увидел ее, назад было подался, да председатель подтолкнул его в спину. А она… ну та… Проходите, говорит, гостями будете… И вся белая, и волосы рассыпаны… Да-а, — осторожно поглядывает на мать. — Вообще-то она ничего из себя, и к нашему сватовству отнеслась как положено: без крика и из дому не выгнала, но сказала, подумать надо. А председатель… куда там!.. подумаешь с ним. Нет, сказал, думать некогда, собирай вещички и теперь же едем… А у нее мальчик лет семи, на улице бегал, пока собрала его в дорогу — время… И Семену неудобно как-то, не с руки вроде бы… чужой малец… Но председатель сказал: будет звать батькой, хорошо!.. — Отец морщит лоб, вздыхает: — Я у нее паспорт смотрел и скажу тебе, да-а… Фамилия-то не одна в паспорте, а целых три, и все через черточку… Подожди-ка, дай вспомнить. Ну да… Закирова-Бадмаева-Афанасьева… Я спрашиваю: зачем тебе столько фамилий? А она в ответ: я женщина честная, что было, то было, и я ничего не намерена скрывать… А как же, спрашиваю, с четвертой фамилией, в паспорте может не хватить места. Хватит, говорит, а потом добавляет с улыбкой: и еще останется… Только вот слышала, больше трех фамилий человек не имеет права записывать. Но ничего, я не отступлю, добьюсь своего. — Отец замолкает, с недоумением смотрит на мать: — А Семен-то… Семен все это время вроде бы как во сне был, стоит, опустив голову, и ни полслова… Ну, сели в газик, поехали…
— Приехали! — сердито говорит мать. — О, господи, есть ли у тебя ум-то? У, злыдень!..
Мать несердито ругает отца, послушать ее, так можно подумать, что в женитьбе Семена Удальцова больше всех повинен он. «Семен-то небось ни разу не был женат, а ты… И подсказать не мог?» — «А что я? — отговаривается отец. — Я тоже только раз женат, какой у меня опыт?..» Мать, отвернувшись, улыбается. «Э, ладно — говорит отец. — Поживем — увидим, а коль потребуется, можем и обратно увезти невесту. Долго ли?..» Но мать не согласна с этим: «Я те увезу! Я те так увезу!..»
Утром я чищу в стайке, прибираю во дворе, потом выхожу из дома. Иду к дому, где живет Семен Удальцов. На крыльце сидит белоголовый малец, катает по желтой половице отлитый из куска железа броневичок. Я помню этот броневичок и не однажды пытался стать его хозяином, но, к моему удивлению, Семен Удальцов ловко уводил разговор в сторону, и я оставался ни с чем. Видать, дорожил он этим броневичком. И вот теперь…
— Ты чей? — спрашиваю у мальца, хмурясь.
Тот поднимает голову, глаза у него синие и… ласковые, гляжу в них, и мне уже не хочется сердиться на мальца.
— Я-то?.. — говорит он и морщит нос. — Чичас… чичас… А-га! — Глаза у него делаются радостные: — Заки…лов я, а еще Подымаев, а еще Афа…афа…сьев… А еще Удалый, казытся…
— Не Удалый, — уточняю я, — а Удальцов…
— Во-во… — радуется малец, но потом сникает. — Ты мамке не говоли, что я не выучил новую фамилию. Я выучу, у меня память холосая, в-вот…
Я снисходительно хлопаю мальца по плечу, захожу в избу. А там уже мать и еще какая-то женщина, я не знаю ее, но догадываюсь, кто это… расставляют столы, то и дело подбегают к плите, на которой что-то кипит, парится… А в переднем углу сидит Семен Удальцов, и самокрутка у него в руке, и дым от нее тянется к потолку.
— Дядя Семен, — говорю, — что, не пойдем нынче в кузню?..
— Отчего же не пойдем? Конечно, пойдем!.. — восклицает Семен Удальцов и живо поднимается с табурета, но женщина, та самая, полная, с длинными распущенными волосами, укоризненно смотрит на него, говорит:
— Да ты что-о, Семен?.. — И Семен Удальцов снова садится на табурет.
«А пацаны были правы: пропал мужик…» — думаю я, закрывая за собой дверь. Долго сижу с мальцом на крыльце, смотрю, как он катает броневичок, а потом иду к реке, малец увязывается за мной…
Вода в реке с утра холодная, снимаю рубаху, ложусь на прибрежный песок. Закрываю глаза. Слышу, как малец, сопя, возится на песке, и чудное что-то видится мне… Будто я взрослый и сильный, и люди говорят мне: «Завелась в наших краях ведьма с распущенными волосами, и лютует она почем зря… А чтоб присмирела и не делала зла, кто-то должен взять ее в жены. Много в нашей деревне удальцов, но никто не сравнится с тобою. Вот и надумали мы просить: пострадай за общее дело…» Я смотрю на людей, и печаль у меня в глазах. Нет, теперь уже не у меня, а у того мужика, что стоит с краю. Кто же это?.. А, Семен Удальцов… Кланяется Семен Удальцов людям и говорит тихо: «Я согласен пострадать за общее дело…» И уж нет его, вскочил на коня, ускакал в степь… Подходит к толпе председатель в надвинутой на глаза шляпе: «А я что толковал? Женится Семен Удальцов и уж не уйдет из деревни, обрастет корнями. И баловать уж не будет с чужими машинами». Я слушаю председателя и вспоминаю: в прошлом году два мужика, плотники, уехали из нашей деревни. Просили у председателя бумаги, но он не дал. Уехали без документов. И Семен Удальцов грозился сняться с места: дескать, один я во всем свете, никто не удержит меня… Но, думаю, Семен Удальцов шутил: зачем ему покидать избу, в которой жил его отец, а еще раньше дед?.. Отца Семена Удальцова я, хоть и слабо, помню, веселый был человек, возьмет меня на руки, тискает. «Хошь леденцов?» — спросит, а потом посыплет сахаром кусочек хлеба, толкает мне в рот, смеется: «Хорош леденец, а?..» И смелый был, слыхать… Быка-симментала привезли в колхоз, люди к нему и подступиться боялись, а он… Но однажды сплоховал, бык поднял его на рога, и внутри у него оборвалось что-то. Помер…
«Нет, не дурак Семен Удальцов, чтоб съезжать со двора», — говорю я и открываю глаза. Малец тянет меня за руку:
— Ты чо спишь? Вставай!
Поднимаюсь с земли, иду в деревню. До полудня сижу дома, а потом плетусь к дому Семена Удальцова, пристраиваюсь у распахнутого настежь окна возле пацанов. Гостей полный дом, уж и за стол садятся. И отец тут же… Куда денешься? Шафер… И мать среди гостей, и председатель колхоза… Стучит вилкою о стакан:
— Дорогие мои односельчане!.. — Председатель, я уж не раз замечал, когда в настроении, говорит красиво и с чувством. — Нынче мы выдаем… прошу прощения, женим нашего уважаемого товарища. Да!.. — Обводит застолье веселыми глазами: — Семен Удальцов, встань!.. — И, когда тот поднимается, растерянно оглядывая гостей, продолжает: — А в жены себе он берет человека достойного и приятного во всех отношениях. — При этих словах лицо у женщины, которая сидит по центру стола рядом с Семеном Удальцовым, розовеет, она поправляет волосы и почти с нежностью смотрит на председателя колхоза, тот замечает этот ее взгляд и улыбается. — Зовут невесту Муся, а фамилия у нее… гм… Закирова, гм… Бадмаева… гм… Афанасьева… гм… А теперь, значит, еще и Удальцова… — Кто-то спрашивает: «Зачем ей столько фамилий?» Но председатель будто не слышит, говорит, показывая рукою в сторону женщины: — Муся, встань!.. — Ноздри у него дрожат, когда он восклицает: — Горько!.. — Семен Удальцов берет женщину за плечи, тычется носом в щеку. — Чудненько!.. — говорит председатель и опускается на стул.
На крыльцо выходит старуха, вся в черном; горбоносая, тощая, раздает ребятне мягкие, на молоке, шанюшки… Старуху зовут Зина. Зина с Баргузина… Но, может, и не с Баргузина — с другого места. Случатся на деревне поминки или свадьба, она тут как тут… А откуда узнает, одному богу известно. Так и живет: нынче в одном доме, завтра — в другом… Божий человек.
— А ты, бабка, отчего не по форме одета? — спрашивает кто-то из пацанов. — Отчего в черном?..
— Ошибка вышла, — отвечает старуха. — А теперь уж не исправишь. Платье-то белое я оставила у товарки в соседней деревне. Не сбегаешь враз…
