— Закавыка вышла, — робея, сказал Лешка. — Сосет под ложечкой. Мочи нет.

— Что-нибудь стряслось?

Лешка отрицательно покачал головой. Спросил, потупясь:

— Это самое… разметье облепиховое, оно как тебе?

— Что… как? — не понял Сидор Гремин.

— Ну, в общем…

Не досказал. Но Сидор Гремин и так догадался. Лешка по его лицу увидел, что тот догадался. Удивился даже: и вправду тонко чувствует.

— Эх, Лешка, — сказал Сидор Гремин. — И у тебя — заботы?..

Слова были необидные, скорее веселые, а Лешка насупился:

— Ладно тебе.

— Разметье, оно приятно. Но нельзя долго там быть. По себе знаю. Размягчает. А отчего? Я однажды фильм смотрел. Не помню — какой. Только помню — уж очень красиво там люди жили. До того красиво, что я целую неделю места себе не находил. Все из рук валилось. И я чуть экзамен тогда не завалил. По химии, кажется. Видишь, как? С того дня я и приучил себя не верить слишком красивому.

— Говори толком, — поморщился Лешка. — Что ты мне разную едрень-вертень крутишь?

— А я уже сказал.

— Да ну тебя… — Ожидал Лешка, поговорит с Сидором Греминым и все прояснится, и легче будет. А на поверку все то же. Тошно…

24

Ехэ-горхонцы были довольны. «Ловко смастачил, — говорили они. — Бассейн закатил. Ловко». При встрече с Ерасом Колонковым уже не выказывали открытого неуважения к леснику, но за спиной шептались: «Слышь-ка, а все же чумной, лесник-то. Другой бы на его месте… А этот даже в поссовет после того не заглянул. Не стребовал. За здорово живешь строил. Скажешь, нормальный?..»

Эти разговоры не остались незамеченными Мартемьяном Колонковым. Услыхал, сидя в конторе. Подумал: «Против моей воли пошел Ерас Колонков. И точно, против. Не посчитался с мнением моим. Сделал». Чувство было непривычное. Как ушатом холодной воды облили. Припомнилось: после демобилизации сидели как-то у барачных построев, Ерас и говорит:

— Видел раз на Темнике облепиховые сады. Желтым-желто. А вкус, к чаю особенно, — хорошо… Насажу у себя — увидишь. А то у нас тайга, и все. Ничего такого, чтоб глаз радовало. Скучно.

Он, Мартемьян Колонков, тогда посмеялся:

— И без саду неплохо. Зачем? Да и земля у нас неласковая — не примет.

— Ну и пусть. А спробовать не мешает.

— Тебе заняться больше нечем?

— А хоть бы и так. Что ж из того?

В первый раз, кажется, тогда не отступил Ерас Колонков от своего, не увидел резона в его словах. И он, Мартемьян Колонков, пошел на попятную:

— Вольному воля.

В кабинет вошел Сидор Гремин, и Мартемьян Колонков поморщился. А потом удивился себе — отчего бы?

— Я на реку еду, — сказал он техноруку. — Ты проследи, чтобы погрузка шла как надо.

— Зачем на реку?

— Не любопытствуй, — грубо и вместе с тем загадочно сказал Мартемьян Колонков. — И так много знаешь, чего и не надо, может.

Сидор Гремин ссутулился, вобрав голову в плечи, как гусенок, застигнутый коршуном на гнезде. «Осерчал», — решил Мартемьян Колонков и счел нужным объяснить:

— Боюсь, не успеют ко времени плоты связать. Потороплю.

— Хорошо.

— То-то, что хорошо, — рассмеялся Мартемьян Колонков, а с языка чуть не сорвалось: «Зятек…». Но сдержал себя, лишь покосился на Сидора Гремина и подумал: «Приехал сюда — ни головы, ни брюха. Так себе — серединка на половинку. Без меня в лес ступить боялся. Не знал даже, как деляны половчей выбрать. Зато приглядывался — что, да к чему, да зачем? Теперь не съедет с дорожки. Прямехонько до станции, после которой — пустота… Ну, да ладно, был бы по душе Зиночке».

— К разметью я выслал два трактора и бульдозер. Начали зачищать…

— Уже на разметье?

— Да нет, — сказал Сидор Гремин. — Пока на проселке.

— А как же тот, из лесничества?

— Звонил, когда вы были на делянах. С часу на час прибудет.

— С часу на час… — Мартемьян Колонков вдруг засобирался: — Я еду. Ты уж сам…

— Не беспокойтесь, — сказал Сидор Гремин. — Сделаю.

Вышел из конторки. Увидел у крыльца машину.

— На реку, — сказал шоферу и устало облокотился на спинку сиденья.

25

— Отец уехал в полдень на сплав, — сказала Зиночка. — И до сих пор нет.

— Задержался… — сказал Сидор Гремин. — Может и до утра не приехать. На сплаву сейчас жарко.

Ночь хоть глаз выколи — темным-темно. Уже не слышно движка электродвигателя, не перемигиваются в окнах электрические лампочки. И только чешуйчатые волны Болян-реки струятся, а струясь, светятся. В чащобе за рекою перекликаются лесные птахи и что-то шуршит в траве.

Зиночка озябла в легком платье — убежать бы домой да нырнуть под одеяло. Но она не сделает этого. Ведь рядом Сидор Гремин. Он, как всегда, сдержан и молчалив. Не ласков. И не надо. Она, Зиночка, наверно, потому и полюбила его, что он никогда не выставляет себя напоказ, хотя, как никто из тех, кто был с нею рядом, знает себе цену. И еще он никогда не сделает чего-либо, прежде чем не решит, что это необходимо. Он был очень непохож на Зиночку. И этой своей непохожестью удивлял, радовал. Нравился.

— Холодно, — сказала Зиночка и повела плечами.

Сидор Гремин не услышал. Слишком хорошо было у него на душе. Не нужно ни о чем думать. Не надо ломать голову, почему не приехал инженер из лесничества и когда он приедет. Нужно просто сидеть на мостках, свесив над водой ноги, и чувствовать, что та, без кого было бы очень плохо, возле тебя, что она ничего не требует, ни на что не жалуется.

— Холодно, — повторила Зиночка. Он услышал и чуть было не спросил: «Может, тебе домой хочется?» — но вовремя остановил себя. Он не желал уходить отсюда. Что его ждало там, в барачной комнате? Неразобранная постель, которая наверняка так и останется неразобранной, если даже он сейчас и придет? Или скрип половиц рассохшегося пола и недовольное покряхтывание соседа, старика-пенсионера?..

Смотрит Сидор Гремин, как неторопливо, будто нехотя, плещут волны Болян-реки, и у него кружится голова. И хочется ему необыкновенного, о чем никогда не слыхал, чего никогда не видел.

— Зиночка, — прошептал он. — Ты понимаешь… — и оборвалась мысль, невысказанная. Лишь осталось смутное чувство ожидания чего-то.

— Да, Сидор, — сказала Зиночка. — Я слушаю.

Но он уже не мог говорить. Он боялся расплескать то смутное чувство, которое появилось. И все же он понимал, надо что-то сказать: девушка ждала. И нарочито громко он бросил первое, что пришло ему в голову:

— А вечер-то!..

Зиночка почувствовала фальшь в голосе Сидора Гремина. И, обиженная, отодвинулась от него. Но потом ей стало неловко. Она вдруг подумала, что ничего такого и не было в его голосе. И тогда она с легкой издевкой к себе сказала:

— Ну, и дурочка я!.. — Повернулась к Сидору Гремину: — Послушай, вот мы с тобой встречаемся — этого тебе хочется или?..

— Ты же знаешь.

— А откуда?

Но вопрос был ненужный, и она очень скоро поняла это. И ей стало неловко.

— Нет, я вру. Я знаю, — помолчав, сказала она. Спросила: — Ты как приехал сюда из города после учебы? Ведь ты мог не приехать. У тебя — диплом…

— Но ты ведь тоже приехала, — сказал Сидор Гремин.

— Я другое дело. Я отсюда родом.

— А я не захотел в городе. Начинать лучше здесь. — И, улыбаясь, добавил: — К тому же я верил, что встречу тут тебя. Разве этого мало?

— А если серьезно? Они еще долго говорили.

А ночь все так же была темным-темна, и ветер шелестел в траве, и перекликались за рекою птахи.

26

— Росстань та много старше нашего поселка, — говорил Ерас Колонков. — Еще и избяным теплом не пахло в долине, а уже на этом месте прошили землю тележные следы.

Трое в избе. А кажется, никого — и вздоха не слышно. Жужжат, бьются об оконное стекло мухи. Залетевшая в раскрытую форточку бабочка неуверенно перекатывается на подоконнике. Легкий ветерок раскачивает занавески.