Вообще мистика получалась. Я «выходил к читателям» с рассказами многолетней давности, они принимали их за сегодняшние, я, значит, как бы говорил с ними из прошлого, хотя существовал сегодня… Да разве с одним со мною происходило такое?
В популярном молодежном журнале едва не вышла одна из повестей — та, которую «зарубил» за год до того один «доброжелательный критик» — зарубил, заботясь о моей «литературной судьбе» и «тематической последовательности». Заведующая отделом прозы журнала, наоборот, прочитав рукопись, позвонила мне сама — из дома, утром, в нерабочий день! — и сказала, что повесть ей нравится. Такое в последнее время как-то не принято у нас, и, естественно, я был растроган ее звонком. Однако зам. главного и ответственный секретарь журнала все же не сочли возможным опубликовать ее и решили ограничиться двумя рассказами. Ей, повести, суждено было лежать без движения еще девять лет…
Что ни публикация — то прорыв из окружения, побег из плена. Прорваться сквозь плотный строй редакторов, за которым грозно стоит армада невидимых, но весьма ощутимых литературных начальников, — это и есть прорыв из окружения. Читатели и не подозревают, как часто в разорванности, невнятности печатного текста виноваты не только авторы. Есть, конечно, и хорошие редакторы, но сколько же таких, которые относятся к нашему тексту так, словно писал его их заклятый враг или скрытый злоумышленник, которого надо вывести на чистую воду и обезоружить! Да ведь и неудивительно: именно в таком ключе и призывают их относиться к нам те, от кого зависит маленькое служебное благополучие маленьких функционеров, находящихся как бы между молотом и наковальней. Удивляться нужно не тому, что они что-то губят. Удивляться и радоваться нужно, когда они хотят сохранить и донести до читателя живые чувства и мысли. Честь и слава таким поистине мужественным людям!
Был и еще один успех, на первый взгляд, очень серьезный. Хотя не знаю, можно ли назвать его в полном смысле слова успехом.
Каспарова выпустили из тюрьмы! Выпустили, правда, после врачебно-психиатрической экспертизы, но не посадили в клинику для душевнобольных, а выпустили на свободу!
Его выпустили, хотя был он теперь, судя по многим свидетельствам, сломан. Стал бы он теперь вмешиваться так, как когда-то в «Дело Клименкина»? Не знаю…
Думаю, что это все-таки результат действия Санина, хотя точно установить трудно. Насколько мне известно, ни главным редактором газеты, ни Чары Аллаковым не было предпринято никаких шагов. Санин же, по его словам, звонил туда и ссылался на то, что написана уже повесть и что действия туркменского «правосудия» в отношении Каспарова могут вызвать — и вызывают! — нежелательный резонанс «в определенных кругах московской интеллигенции»…
Да, воистину неисповедимы пути. Срок дали не по закону, выпустили не по закону.
И все-таки «Высшая мера», оставаясь ненапечатанной, сыграла хоть какую-то положительную роль, думал я. И утешал себя этим отчасти.
О ХЛЕБЕ И ПЕСНЕ
Когда кончается какой-то очередной мрачный период истории и начинается его осмысление, то первая мысль, которая обычно приходит в голову: вы, то есть мы, виноваты сами. Мы не боролись.
Боролись! Всегда, во все времена и в любых условиях были Каспаровы, Касиевы, Беднорцы, Румеры — люди, которые оставались верны себе и даже действовали в меру своих сил. Да вот беда: то самое «молчаливое большинство», которое подчас так любит поговорить о нравственных идеалах друг с другом, тет-а-тет, когда их никто больше не слышит, те самые «сослуживцы», «приятели» — либо трусливо отмалчивались на собраниях и в кабинетах, либо, имея свое мнение, были «решительно с ним несогласны». Не потому ли и гибнут борцы в первую очередь, что верят трусливому большинству, а потом бывают преданы им же? Не потому ли и борцов стойких гораздо меньше, чем хотелось бы: раз-другой обожжешься, в третий-то подумаешь, лезть ли?
Сейчас появляются уже и не только публицистические, газетные статьи, но и повести, и романы о падении нравов, о том, что «спящий разум рождает чудовищ», об инфляции человеческих ценностей. И при всем уважении к этой «обличительной литературе», к полному согласию с тем, что она необходима, хочется сказать: обличения не выход! Обличения, наказания, воздевание рук — эти весьма привычные, весьма принятые в обиходе человеческие действия хотя и дают некоторую разрядку, некий даже катарсис гражданскому чувству, однако же они весьма поверхностны. Они, в общем-то, даже опасны. Опасны потому, что как бы выводят из-под очистительного огня критики и обличения и самих обличающих, и тех, кто, соглашаясь с ними, точно так же воздевает в отчаянии и проклятии руки.
В общественном зле всегда виноваты все. Одни действуют, другие позволяют.
Разная, конечно, доля вины у разных людей. Психологам и криминалистам известно: жертва преступления несет свою долю вины за то, что преступление совершилось. Не говоря уже о свидетелях. И об атмосфере, которая — это уже определенно — создается всеми. Очень часто вина жертвы состоит в том, что ей не хватает достоинства. Множество случаев известно, когда именно недостаток достоинства, именно патологический, далеко не всегда соизмеримый с опасностью страх провоцировал на преступление… Ни в коем случае не оправдываю преступников — с ними вопрос ясен и так. Не говорю и о тех, кто бороться просто не в состоянии.
Чем руководствовались «положительные» герои «Дела Клименкина», какое качество обусловливало меру их «положительности» в деле восстановления справедливости? Только достоинство. Потому Каспаров поехал сначала в Ашхабад, а потом в Москву искать правды, что его естественное чувство человеческого достоинства не могло мириться с тем, чему невольным свидетелем он стал. Потому Румер трижды посылал корреспондентов в Мары, а потом звонил Баринову, да и после, когда Клименкина уже освободили, посчитал необходимым, чтобы кто-то написал об этой истории и чтобы газета опубликовала. Потому Касиев не мог не написать своего особого мнения. Потому и Сорокин составлял «простыню», ибо его достоинство мастера своего дела, квалифицированного юриста, не могло мириться с неясностью, с неопределенностью его позиции по отношению к туркменским событиям. Потому и Светлана Гриценко не в состоянии была отвернуться от человека, который попал в беду, хотя ей — как и всем перечисленным — было невыгодно поступать именно так. Невыгодно из корыстных, материальных соображений. Но абсолютно необходимо с точки зрения других соображений, нематериальных. С точки зрения человеческого достоинства. С точки зрения не «хлеба», а «песни».
У нас принято считать: не до красоты сейчас, не до «высших материй», сначала накормить людей досыта надо. Мол, «будет хлеб, будет и песня». Уверен: наоборот! В убогой, удручающей погоне за сытостью мы утрачиваем самое главное — систему истинных ценностей. Мы поклоняемся не красоте человеческих отношений, а желудку. Но этот господин, как известно, ненасытен. И тем более алчен он, когда его ставят на пьедестал. Однако всякий орган предназначен природой для определенной роли, и искусственная, надуманная перемена ролей ни к чему хорошему, естественно, привести не может. Сколько мы знаем случаев, когда именно «песня» спасала людей! Да ведь «песня» как символ духовного здоровья, чести, достоинства, солидарности человеческой — лучший помощник в труде по добыванию хлеба. Мы собираем немало хлеба со своих полей (хотя с тех же самых полей могли бы собирать гораздо больше, если работали бы с любовью, с песней), но одна четверть — подчеркиваю, одна четверть, а по анализу наиболее трезвых экономистов, даже больше: одна треть собранного хлеба гибнет при перевозках, неправильном хранении и нерациональном использовании! И это естественно. Потому что нет песни. Потому что скучно это — служить желудку в первую очередь, а порой — только ему. Потому что искажена система ценностей.
Увы, не то проповедовали нам долгие, долгие годы. Не потому ли и «отрицательные» герои «Дела Клименкина» просто не в состоянии были понять «положительных», искренне не могли взять в толк, чего же добивается Каспаров, Беднорц, корреспонденты газеты, Верховный суд СССР? Ведь «хлебной» выгоды положительные герои как будто бы не имели…
