Он периодически вздрагивал — дрожь волнами ходила по его телу, я хорошо знаю это состояние, у меня бывало. Состояние загнанности, когда ты — одни, а их — много. Василий Железнов не спускал с него глаз, как с ребенка.

— Тихо, Виктор, — сказал я. — Погоди. Сначала надо успокоиться. Ты же знаешь. Помнишь, что ты говорил Семенову?..

Тут я осекся. Этого нельзя было говорить, тут я дал маху. И пытался поправить дело бодростью тона.

— Ты — гражданин Союза, запомни это. Страх — самый главный наш враг. Слушай внимательно. Надо встретиться с Беднорцем, это раз. Ты не встречался с ним? Ну вот, обязательно с ним. А главное: все четко напиши, чтобы было твое письменное объяснение, понял? Тогда нам легче будет тебе помочь. Я вот что сделаю: напишу, во-первых, письмо Аллакову, я слышал, что он теперь член Верховного суда республики. Эх, жалко, что не вышла повесть — он ведь там один из героев, легче мне было бы… — ну да ладно. Затем — письмо главному редактору газеты — он в курсе «Дела Клименкина», если повесть не печатает, пусть хоть так поможет. Потом…

Рассказывая и слушая меня, он ходил по комнате, часто наклонялся и ковырял что-то на полу.

— Ты что делаешь? — спросил я наконец.

— А пятна у тебя, — сказал он. — На полу пятна. Краска, что ли, осталась. Я не люблю, когда пятна. Я и дома слежу, чтобы пятен не было…

Они с Василием переночевали у меня, а потом поехали в гостиницу, где Виктор должен был написать объяснение.

На несколько дней он исчез, а потом от Беднорца я узнал, что он улетел обратно в Мары. Объяснения он так и не написал. Мы думали, что, может быть, все обойдется.

Начался новый, 1978 год. От Каспарова не было вестей. Дела с «Высшей мерой» не двигались.

ЗВОНОК

Было около девяти утра. Встал я поздно и только еще собирался сесть за работу. Зазвонил телефон, я взял трубку.

— Юрий Сергеевич? Это из Комитета государственной безопасности, Санин Владимир Николаевич. Здравствуйте.

— Здравствуйте…

Естественно, что я растерялся: такой звонок был в моей жизни впервые. С «органами» я дела пока не имел, но был наслышан, как все, так что вежливый мужской этот голос произвел впечатление очень сильное.

— Нам бы нужно встретиться с вами по двум вопросам, — продолжал голос как ни в чем не бывало. — Один свежий, а один — давний. Я и раньше собирался с вами связаться. Когда бы вы могли?

— Когда хотите, — ответил я, понимая, что работать мне теперь не удастся, и стараясь придать своему голосу уверенности. — Хоть сегодня.

— Можете сегодня? Хорошо. Во сколько?

И мы договорились на двенадцать.

Надо ли объяснять, что я чувствовал?.. Моей семьи не коснулся в сильной степени меч «борьбы с вредными насекомыми», «врагами народа» — хотя и выслали кое-каких родственников на Урал, а одну из самых близких мне в сиротском детстве — бабушку, оставили, может быть, только из-за решительного и безрассудно смелого вмешательства комсомолки-школьницы, моей двоюродной сестры, Это ее мужественный поступок сохранился в скудной нашей семейной летописи: когда бабушке прислали повестку, моя сестра — было ей тогда лет шестнадцать — смело пошла вместо нее на Лубянку и сказала, что это форменное безобразие, бабушка — человек вполне советский… Обычно подобные демарши в то время не проходили, сестра запросто могла остаться в тех же стенах и обеспечить лишнюю «галочку» деловитым следователям, выполняющим свой нелегкий план, но этот почему-то прошел; и сестра вернулась домой, и бабушку больше не трогали.

В моей жизни подобного не было, хотя было много другого, но я твердо уяснил себе, о чем уже говорил и здесь: самое страшное — страх. В страхе человек теряет себя и уже не может пользоваться даже теми возможностями самозащиты, которые в любом положении все же есть.

Но теперь, положив телефонную трубку, я чувствовал себя неуютно. Мало ли… Тут мне, конечно, вспомнился Бойченко, его присказка, переданная Беднорцем: «Был бы человек, а дело найдется».

И хотелось как можно быстрее встретиться с Саниным. Чего тянуть?

А перед самой встречей к близкому приятелю забежал: на всякий случай предупредить. И посоветоваться. Он дал мне совет такой: при встрече спросить у него удостоверение. Как-то всегда мы забываем об этом. А ведь могут быть и провокации. Кроме того, мое требование придаст мне уверенности.

Итак, собравшись внутренне, я отправился на встречу с представителем грозной организации.

ВСТРЕЧА

Санин Владимир Николаевич (его имя я тоже изменил, что, конечно, естественно) оказался довольно молодым человеком лет тридцати пяти — сорока, не больше. Стройным, приятной внешности. Мы встретились на улице.

— Похож, похож на фотографию в журнале… — с улыбкой сказал он.

Как раз незадолго до встречи действительно вышел журнал с двумя моими рассказами и фотографией, которая мне, правда, не нравилась.

Вежливо улыбнувшись ему в ответ, я, однако, не забыл совет своего приятеля и очень вежливо попросил предъявить удостоверение.

— Извините, — сказал я, — но ведь всякое может быть. Бывают и провокации…

Владимир Николаевич слегка изменился в лице, но удостоверение показал. Показал ему и я свой билет Союза писателей, чтоб соблюсти, так сказать, ритуал.

— О чем будем говорить? — спросил я, изо всех сил стараясь сохранить спокойствие и достоинство.

— Давайте пройдем в кафе — здесь недалеко. Кстати и кофе попьем, — сказал Владимир Николаевич спокойно.

Естественно, у меня мелькнула мыслишка: «Знаем, какое кафе!», но я безжалостно ее отогнал. И правильно. Мы действительно вошли в небольшое кафе, где было совсем мало народу и оказался свободный столик. Владимир Николаевич сел и изящно облокотился на стол.

— Не к чему вызывать в кабинет, правда ведь? — сказал он, опять с улыбкой взглянув на меня и, очевидно, поняв мои мысли. — Там обстановка настраивает не так. Давит на психику.

Настороженность моя не прошла, но я почувствовал, что Владимир Николаевич, как это ни странно, начинает мне нравиться. Улыбка у него была как бы даже мальчишеская и, по-моему, без всякой скрытой многозначительности.

— Ну, так слушаю вас, — сказал я.

Владимир Николаевич посмотрел на меня и опять улыбнулся. Он, видимо, очень хорошо понимал мое состояние, но, похоже, не собирался ни пользоваться им, ни иронизировать.

— Сейчас, — сказал он. — Только кофе закажем.

Подошла официантка, он заказал кофе и два пирожных.

Мне потом говорили — да я и сам тогда понимал, — что производить хорошее впечатление, вызывать симпатию и чувство доверия — профессиональный долг людей этой профессии. Тем не менее я внимательно прислушивался к своим ощущениям и чувствовал, что мой инстинкт самосохранения молчит, чувства опасности не возникает. Может быть, потому, что не было в Санине ни какой-то чрезмерной вежливости, ни сахарной сентиментальности, ни тупой многозначительности. Была простота и легкий оттенок понимания и сочувствия.

Официантка отошла, а Владимир Николаевич спокойно достал из бокового кармана пиджака небольшую фотографию и протянул мне:

— Вы знакомы с этим человеком?

На фотографии был Каспаров!

— Конечно, — не задумываясь, сказал я. — Это Виктор Каспаров, герой моей повести. Положительный герой, — добавил я на всякий случай.

— Положительный? — Владимир Николаевич с искренним, как мне показалось, недоумением смотрел на меня.

— Да, положительный, — утвердительно кивнул я. — Один из самых главных. Если не самый главный.

— Вот так помер. — Владимир Николаевич, все так же недоумевая, покачал головой. — Вы давно виделись с ним?

— Недавно. Он был у меня как раз перед Новым годом. В декабре.

— Был у вас? Дома? А зачем?

Владимир Николаевич, как мне показалось, заметил, что его вопрос прозвучал на этот раз слишком официально, и тут же добавил:

— Видите ли, его разыскивает милиция. Это странно — то, что вы сказали. Положительный герой?.. Но зачем же он все-таки приезжал, если не секрет?