Где мой отец? — спросила Сара.

Лина не ответила, но, как показалось Саре, не потому, что не обратила внимания.

Это было случайно? — спросила Сара.

Лина наклонила голову — она не поняла вопроса.

Ты хотела ребёнка?

Лина, казалось, задумалась на мгновение. Да, сказала она. Но ты была не тем, чего я ожидала. Ты была маленьким зверьком. Тянущиеся руки, хватающие руки. Тебе нужно было так много. Я не представляла этого.

Рано утром следующего дня, за пять дней до Рождества, в холщовых кедах, джинсах и дождевике, с рюкзаком на спине не больше Сариной школьной сумки, Лина ушла. Сара, заспанная, всё ещё в пижаме и махровом халате, вышла на улицу с матерью. Лина неловко обняла её, затем пошла в сторону метро. Когда Сара вернулась в квартиру, на подоконнике снаружи сидел ворон. Ворон трижды постучал клювом по стеклу и улетел.

Окно исчезло, квартира исчезла. Темнота снова рассеивалась, туман таял. Она была в кровати, но не в своей. Не в той кровати, что в гостинице. Сара открыла глаза. Сначала зрение было тусклым. Она моргнула, и всё стало яснее. Потолок над ней был в трещинах и пятнах. Она повернула голову и увидела верхнюю часть окна с рваными шторами. Она повернулась дальше, перекатываясь на бок, и в углу комнаты, таящийся, как призрак, стояла тёмная фигура. Сара непроизвольно зажмурилась от шока. Сердце колотилось, желудок сжимался. Что-то болело в руке. Она снова открыла глаза и увидела, что к ней что-то прикреплено, цепляется за неё, и именно это причиняло боль. У этого был хвост, тёмный, как кровь, уходящий куда-то, и она схватилась за него и потянула. Когда вещь оторвалась от неё, боль вспыхнула, а затем утихла.

Сара снова посмотрела на фигуру в углу. Тёмные волосы, тёмная одежда, она была неподвижна. Он спал? Он сидел, теперь она видела, в деревянном кресле. Его голова была откинута на спинку, глаза закрыты. Сара приподнялась, и когда одеяло упало, она поняла, что обнажена. Она прижала одеяло к себе и огляделась — на стуле у кровати была одежда. Её одежда, как она увидела. Она взяла её и, насколько могла, оделась под укрытием одеяла. Это заняло некоторое время — было неудобно, и движения истощали её; ей приходилось останавливаться и отдыхать, следя за мужчиной в углу, пока она одевалась. Когда она закончила, она села. На тумбочке лежали прозрачные пластиковые упаковки с чем-то внутри. Она взяла одну. Игла. Шприц с иглой на конце. Сара сорвала пластиковую упаковку и сняла прозрачный зелёный колпачок с иглы. Мужчина всё ещё спал, или, казалось, спал. С оружием в одной руке Сара встала и тихо подошла к нему.

Глава восемнадцатая

Девушка разбудила его рукой на горле, хватка была крепкой, но ещё не болезненной. Тиллинхэст, вздрогнув, резко откинулся назад, и движение кресла-качалки освободило его от её хватки. Потеряв равновесие, она отшатнулась от него, вытянув руки вперёд. В одной руке, как увидел Тиллинхэст, она держала шприц с тумбочки, зелёный пластиковый колпачок с иглы был сброшен. Тиллинхэст выставил руки перед собой, ладони открыты.

— Всё в порядке, — сказал он.

— Не двигайся, — сказала девушка. В её голосе слышалась хрипотца, будто она очень хотела пить или оправлялась от простуды.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Я останусь здесь. Я не буду двигаться.

Он думал, что это расслабит девушку, успокоит её. Это не сработало, и, поразмыслив, он счёл это справедливым. Она надела оставленную им одежду, хотя пуговицы на рубашке были застёгнуты неправильно — его мать сказала бы: Ты перепутал понедельник со вторником . Один край свисал ниже пояса брюк. Она закатала рукава, и Тиллинхэст увидел, что она вырвала канюлю из руки. Из ранки сочилась кровь, и на коже было два красноватых, немного приподнятых пятна от пластыря.

— Какого чёрта всё это значит? — спросила девушка, и Тиллинхэст не совсем понял, что она имеет в виду. Это могло быть что угодно.

— Ты была больна, — сказал он. — Я заботился о тебе.

— Больна? — сказала девушка. — Чем?

Тиллинхэст задумался над этим. Что он мог сказать? Семейный недуг? — Я не знаю, есть ли у него название, — сказал он. — Думаю, это очень редко.

— А ты что, какой-то врач? — спросила девушка.

— Нет, — сказал Тиллинхэст. — Но у меня есть некоторый опыт с этим.

— Ты пытаешься меня отравить? — спросила девушка. Это, предположил Тиллинхэст, было связано с переливаниями.

— Нет, — сказал он. — Это должно было помочь. Это сработало. Тебе становится лучше. Ты сейчас не спишь.

Она прижала свободную руку ко лбу, закрыв глаза. Её лицо было напряжённым и жёстким, почти таким же, как во время худшего эпизода болезни. Тиллинхэст ненавидел видеть это. Он чувствовал, как его собственное лицо двигается, когда он смотрит на неё. Другая рука всё ещё держала иглу. Тиллинхэст оставался на месте. Он хотел, чтобы она чувствовала себя в безопасности.

— Я видела тебя раньше, — сказала она наконец, глаза всё ещё закрыты, голос слабый. — Как долго я здесь?

Тиллинхэст посмотрел на потолок, считая. — Две недели, я думаю? — неуверенно сказал он. — Может, немного больше.

— Две недели! — сказала она. — Какое сегодня число, пятнадцатое?

— Двадцать четвёртое, — сказал Тиллинхэст.

— Ноября? — спросила девушка.

Он кивнул. Её глаза снова были открыты, и Тиллинхэст боялся, что она может заплакать. Её голос, теперь более сильный и более беглый, был ясным, но воздушным, с шумом, похожим на ветер в деревьях. Он напоминал голос Лины.

— Я не… — сказала она. — Я не…

Тиллинхэст не знал, что она собирается сказать. — Есть какая-то проблема? — сказал он. — Есть что-то конкретное, с чем я могу помочь?

— Я не ела! — сказала она. — Я не пила, я не помню, чтобы ходила в туалет. Я была голой.

— Ты была больна, — снова сказал Тиллинхэст.

— Я должна была умереть! — сказала девушка. — Без воды две недели, я должна была умереть!

Тиллинхэст не знал, что ответить. Девушка, казалось, расслаблялась, пока они говорили. Или, по крайней мере, рука, держащая иглу, опускалась, напряжение в плечах ослабевало. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Тиллинхэст.

— Нормально, — сказала девушка, — для кого-то, кто пролежал в постели без еды месяц. Она почесала бок шеи. Жест казался бессознательным, как у маленького ребёнка или животного.

— Я… — сказала девушка, нетерпеливо отбрасывая волосы с лица свободной рукой, — я была похищена? Это ситуация с похищением?

Тиллинхэст сглотнул. — Похищение? Нет, я… — Он попытался сказать ей, кем он был для неё, но слова застряли. Он не знал точно. — Нет, конечно нет.

— Значит, я могу уйти?

— Конечно. Если ты этого хочешь, ты можешь уйти.

— Я уйду, — сказала девушка. Она отвернулась от него, положила шприц на тумбочку, пересекла комнату и открыла свой рюкзак. — Всё здесь? — спросила она, и Тиллинхэст уловил новую хрипоту в её голосе.

— Всё там, — сказал он. Он убрал вещи, которые просматривал. Теперь ему было стыдно, что он рылся в её сумке.

Девушка засунула одну руку в рюкзак и шарила там, ища что-то на дне. Она странно наклонилась, голова склонилась к стене. К тому времени, как Тиллинхэст понял, что происходит, девушка снова потеряла сознание и обмякла на рюкзаке. Это помешало ей удариться головой об пол. Она застыла, изогнувшись над рюкзаком, прижавшись к стене с одной стороны, лицо расслабленное, глаза закрыты. Она не была здорова. Она была права, заметив, что не так слаба, как должна быть, и Тиллинхэст тоже это видел. Она была не такой, как должна быть. Может быть, ещё не совсем такой, как он, но уже не такой, как все остальные.

Нужно было что-то делать. Ему придётся сделать это. Тиллинхэст поднял девушку. Снова этот запах, лес, гниющие листья, Лина. Слабый, но присутствующий. Он отнёс её обратно в кровать и уложил. Подоткнул одеяло.

Тиллинхэст осмотрел её руку, где она удалила канюлю. Кровотечение останавливалось, а вокруг места инъекции был синяк, тёмно-фиолетовый под кожей девушки. Раздражение от пластыря было опухшим и красным, как укус насекомого. Мог ли он снова поставить катетер на той же руке? Он не знал. Лучше сделать это на другой руке, подумал он. Вставив катетер, он принёс другой пакет снизу, подключил его и повесил на стену. Девушка была неподвижна. Серая бледность, которую он видел раньше, возвращалась.