Несколько слов о Джоне Конвее. Он был моим ближайшим сверстником по возрасту в Уксфорде и некоторое время моим школьным товарищем, прежде чем мой отец забрал меня из местной школы для домашнего обучения. Мы были близкими друзьями в раннем детстве, но некая неприятность, опять же из-за моего отца, разлучила нас примерно в то время, когда я ушёл из школы. Я боялся, что мы расстались навсегда, и действительно, прошло несколько лет, прежде чем я снова заговорил с ним. Но когда наш контакт возобновился, наша детская дружба и лёгкость в общении восстановились почти сразу.
Как и мой отец, но в отличие от меня, он учился в колледже: сначала в Провиденсе, а затем в Бостоне, где закончил медицинское обучение. У него был аналитический ум и большая способность владеть своим вниманием. Это было ему необходимо из-за его огромной доброты. Нечасто признаётся, что практика медицины может противостоять человеческому инстинкту доброты. Врач, особенно хирург, должен уметь иногда взаимодействовать с пациентом как с объектом; он должен смотреть на пациента так, как часовщик смотрит на сломанные часы. Его не должны отвлекать сантименты или сострадание. Вонзить лезвие в плоть другого, даже во имя блага, — дело чудовищное, и тем более для такого человека, как мой друг Джон Конвей, который способен на глубокое сопереживание. Он мог делать и то, и другое, или либо то, либо другое, и переключаться между ними, когда нужно. Он был великим человеком. Человеком не своего времени, родившимся слишком поздно или, возможно, слишком рано, никогда не признанным так, как следовало бы, ушедшим слишком рано.
У Конвея тогда были свои проблемы, о которых я узнал лишь позднее, но он достаточно охотно согласился присоединиться ко мне на ужине у Муни. Итак, несколько недель спустя, холодным вечером, под первыми снежинками сезона, я прошёл через ворота поместья и по длинной подъездной аллее и был принят в жёлтое тепло дома.
Я страдал. Меня всё больше мучили ощущения и порывы, которые сильно смущали и тревожили меня. Моё тело горело от стыда и предвкушения, и я удивлялся, что никто из встречаемых мной людей не выглядел обеспокоенным или отвращённым. Я был особенно неспокоен при мысли о вечере в обществе молодых женщин. Можно ли мне доверять? Узнают ли они мой стыд и разоблачат меня? Нелепые идеи. Чего я, в конце концов, боялся? Даже тогда, я не думаю, что действительно верил, что вмешаюсь в кого-то, что действительно физически нападу на кого-то. Думаю, я съёживался от осуждения и беспокоился, нелепо, что моё лихорадочное присутствие каким-то образом осквернит или оттолкнёт моих спутников. Я чувствовал, что стою на краю безумия или непростительного греха.
Мне приходит в голову, пока я пишу это, что если мой инстинкт о том, что моя болезнь уже началась, был верен, то должно следовать, что я не мог ничего сделать, чтобы предотвратить то, что случилось со мной позже — что мои действия не были такими, как я всегда думал. Это тревожная мысль.
Тиллинхэст прервал письмо и перечитал абзац, который только что написал. Затем он зачеркнул его ручкой.
Конвей уже был там, когда я прибыл, и меня провели в гостиную в передней части дома, где он и Муни стояли перед камином. Гостиная имела окно, выходящее на подъездную аллею перед домом, и шторы ещё не были задёрнуты. Через окно я видел, как непрерывно падает снег.
Муни был, как всегда, приветлив, хотя я заметил некоторую хрупкость в его манере, которую я приписал обстоятельствам нашего визита. Женщины — два медиума — уже были в доме и оставались там несколько дней, но сеанс ещё не проводился. Он ждал нас.
Человек, открывший дверь, предложил мне бокал хереса, я принял его, а затем удалился, оставив нас одних. Муни сделал замечание о напитке. Оно было доброжелательным, что-то о принципах моего отца, но о сопутствующем отсутствии компромисса, и о искренней надежде Муни, что я смогу взять лучшее от отца в своё служение, но привнести и что-то от себя. Тогда я не мог принимать такие замечания за чистую монету, всегда обращая их на себя и удерживая их в своей плоти, как шипы. В этом я был похож на свою мать. После этого херес казался мне неприятным на вкус, и моё физическое недомогание усилилось. Мне было чрезмерно жарко, и мерцающий свет камина болел в голове. Я помню, что в тот вечер не раз фантазировал о том, чтобы выпрыгнуть в окно в ночь или раздеться и лечь на пол. Странные видения. Они тревожили меня, и я всё ещё боялся, что другие как-то разглядят цвет моих мыслей.
Муни был под давлением, и его разговор был скованным. Конвей тоже был не в духе и, возможно, сам страдал от ранних стадий своей болезни. Когда я думаю о нём, стоящем рядом со мной в гостиной, в его щеках чувствуется бледность, а в глазах — влажный блеск, но я не могу сказать, добавил ли я эти детали позже, с высоты знаний. Я был, как уже говорил, в странном настроении. Мы мало говорили и ничего существенного, кроме, возможно, нескольких замечаний Муни о женщинах, останавливающихся в его доме.
Это были дамы хорошего воспитания и хороших манер, сказал он, обе хорошенькие и красноречивые, хотя и с очень разными характерами. Они оказались лёгкими гостьями, и, казалось, миссис Муни испытывала к ним привязанность, основанную на искренней дружбе, а не на надежде на их дары. Я не был уверен, звучит ли это обнадёживающе или нет.
Человек вернулся, объявил дам, и миссис Муни вошла в вечернем платье, сопровождаемая двумя медиумами. Они были представлены, и каждая пожала мне руку. Первой была мисс Латимер. Она была выше и стройнее из двоих. У неё были волосы настолько чёрные, что казались почти синими, и ярко-голубые глаза. Она была в платье из тёмно-синего шёлка с длинными рукавами и высоким воротником, что придавало ей почти призрачный вид. Её поведение было подобающим, но в нём чувствовался оттенок высокомерия. Мисс Аньелло была ниже ростом, более полной фигуры и предпочитала совершенно иной стиль одежды. Её волосы были светлыми и вились локонами вокруг лица (волосы мисс Латимер были убраны назад). Её платье было из розового шёлка, с открытыми плечами и руками. Было в ней что-то детское, мягкое, что в сочетании с прямотой мисс Латимер придавало им почти вид матери и ребёнка.
Нельзя сказать, что я увлёкся какой-либо из дам — что я питал какие-то мысли о завязывании отношений с кем-то из них или даже знакомства за пределами того вечера. Честно говоря, обе меня нервировали. Но, безусловно, я очень остро ощущал каждую из них, их физическое присутствие, их близость ко мне, то, как они двигались вокруг меня в группе. Я вспоминаю, полагаю, не более значимое и постыдное, чем переживание желания. Вспоминать об этом сейчас — значит удивляться своей муке. Не без оттенка потери: я в некотором роде ностальгирую по той энергии, которая давно меня покинула.
Были поданы ещё напитки — миссис Муни и мисс Латимер выпили, мисс Аньелло — нет, — и разговор перешёл к их путешествиям по стране. Обычно они проживали в Нью-Йорке, но путешествовали по многим штатам, делясь тем, что они называли своим даром, с как можно большим числом людей. Везде они искали пристанище у друзей и знакомых и чувствовали себя в полной безопасности. За ужином я оказался между двумя женщинами, и их разговор был своеобразным, особенно у мисс Аньелло. Она очень свободно говорила о «духах», как о своих друзьях. Она говорила, что они жаждут общения и очень готовы участвовать в её медиумизме благодаря способности говорить, которую она может им дать. Она была внимательна к моему нежеланию, которое, признаюсь, я изображал как холодное отсутствие интереса, и спросила, нет ли кого-то, с кем я хотел бы поговорить. Я сказал, конечно, очень многих, но не чувствую, что имею право на особое утешение, которое может дать такой контакт. Её ответ удивил меня. Она сказала, что это вовсе не особая форма утешения, которую она предлагает, а нечто совершенно естественное, к чему каждый может получить доступ, если попытается. Затем она спросила, говорю ли я с Богом. Мне было неловко от её вопроса, но, помня о своём положении, я ответил с оговорками утвердительно.
