— А это вы, значит, послали его создавать для нас гадости в истории? — отпарировал я. — И после этого еще являетесь в Иерусалим и...

— И пользуюсь гостеприимством ученых, — подтвердил Мирбикип. — Шекет, вы вообще понимаете, что такое наука?

— Наука, — сказал я, — изучает явления природы и находит им объяснения.

— Гм... — буркнул он. — А если явления природы еще нет? Тогда наука обязана это явление создать, чтобы было что изучать! Так вот, когда мне было только двадцать биллизарских лет, я задумался над такой проблемой: почему в природе все одноименное отталкивает друг друга, а разноименное — притягивает?

— Не понял, — осторожно сказал я.

— Вы же изучали физику! — возмутился Мирбикип. — Одноименные заряды отталкивают друг друга? Да, отталкивают. Можно ли создать атом из одних протонов? Нельзя, он распадется. Мир без альтернатив немыслим! Для того чтобы понять, что такое добро, нужно иметь перед собой зло. Чтобы описать свет, нужно знать, что такое тьма. Это элементарно.

— Хорошо, — согласился я. — Но при чем здесь ксенофобия?

— Сразу видно, Шекет, что вы никогда не занимались академической наукой, — пожал средним плечом биллизарец.

— Это верно, я полевой патрульный.

— Оно и видно. А я с юности задумывался над главными вопросами мироздания. Вы знаете, что у нас на Биллизаре никогда прежде не было войн, а убийства происходили только случайно?

— Да? — поразился я. — Хорошо же вам жилось!

— Хорошо? — возмутился Мирбикип. — Мы видели только одну сторону бытия и ничего не знали о другой! Когда мне было двадцать лет, я, будучи гением от рождения, задумался. «Почему, — подумал я, — одноименные заряды в природе отталкивают друг друга, а разумные существа — нет? Почему один электрон, встретив другой, спешит прочь, не желая иметь с ним ничего общего ни в пространстве, ни во времени, а два разумных существа, напротив, стремятся сблизиться?»

— Потому что они разумны и понимают, что...

— Ничего они не понимают! — раздраженно сказал биллизарский ученый. — Они не понимают, что если в неживой природе существует нечто, оно может существовать и среди разумных существ.

— Может, но — зачем? — пожал я плечами.

— Затем, что это интересно! — воскликнул Мирбикип. — Когда мне было двадцать два, я собрался с силами и двинул в челюсть своему научному руководителю. У меня не было иного выхода! Я задумал создать новую науку и должен был иметь предмет исследований.

— Если нет звезд, их нужно создать... — пробормотал я.

— А, вы начали понимать! — возбужденно воскликнул Мирбикип. — В тот же день я ушел из института — ведь мне нужно было продемонстрировать, что и в обществе разумных одноименные заряды способны отталкивать друг друга. А потом я объявил о создании новой науки на ученом совете. Науку я назвал контрологией — изучением того, что противоречит общепринятому.

— Могу представить, как коллеги отнеслись к вашему докладу, — сказал я.

— Разумеется, положительно! В то время на Биллизаре никому и в голову не приходило, что можно выступить против чего бы то ни было! Я стал заниматься контрологией, но у меня, вы ж понимаете, не было предмета исследований — никто не желал поступать так, чтобы другому было плохо, никто не желал поступать вопреки мнению соседа... В общем, кошмар. А когда я предложил открыть лабораторию практической контрологии и прежде всего уволить половину сотрудников, чтобы я смог на их примере изучить действие отталкивания, то ученый совет со мной, конечно, согласился, но провести в жизнь такое постановление так и не смог. И что мне оставалось делать?

— Действительно, что? — только и смог сказать я, хотя понимал уже, куда клонит мой собеседник.

— Создать институт ксенофобии и ставить опыты на представителях других цивилизаций!

— И ученый совет с таким предложением, естественно, согласился, — вздохнул я.

— Конечно! Разве он мог отказать? Так я стал первым и бессменным директором института ксенофобии, набрал штат сотрудников и начал готовить из них полевых агентов для засылки на другие планеты.

— Погодите, — насторожился я. — Вы хотите сказать, что на других планетах, как и на Биллизаре, в то время никто не вступал друг с другом в конфликты, никто не воевал...

— Никто, — с сожалением сказал Мирбикип, — начинать пришлось практически с нуля.

— Когда же это было? — продолжал недоумевать я. — Насколько я знаю, на Земле, к примеру, люди испокон веков убивали друг друга. Неандертальцы, например...

— В этом году, — гордо сказал Виндикип, — наш институт отметил свое первое миллиардолетие.

— Сколько? — поразился я. — Институту ксенофобии — миллиард лет?

— Ровно миллиард, — подтвердил биллизарец.

— А... сколько же вам лично?

— Вы что, считать не умеете? Миллиард и двадцать три года, разумеется.

— Вы так долго живете? — вырвалось у меня.

— Мы живем вечно, — сказал Виндикип. — Почему бы нам не жить вечно, если на Биллизаре изначально не было никаких противоречий, в частности, противоречий между клетками организма? Наши клетки живут в мире друг с другом, и следовательно...

— Эх, — сказал я с сожалением, — почему я не биллизарец?

Но тут до меня дошло окончательно, и я воскликнул:

— Значит, это вы научили первое живое существо на Земле убивать своего соседа?

— Да, в то время я только начал создавать предмет для исследований контрологии.

— И на других планетах в Галактике...

— Практически на всех!

— Черт побери! — воскликнул я. — Вы из целой Галактики сделали предмет для исследований вашей дурацкой науки — контрологии!

— Почему дурацкой? — насупился биллизарец. — Наука не хуже других.

— Понятно, — сказал я, вставая. — Прощайте, не хочу пожимать вам руки, да и видеть больше не желаю.

— Замечательно! — воскликнул Виндикип. — Вы учитесь на ходу, Шекет! Именно так и должен поступать настоящий ксенофоб!

Я из принципа пожал ему все пять рук и вышел из гостиничного номера.

— Вы были правы, — мрачно сказал я изображению господина Брументаля, напросившись на очередную аудиенцию. — С институтом ксенофобии мы справиться бессильны. Иначе придется разрушить Вселенную и создать ее заново. То, что насаждалось миллиард лет, невозможно исправить за год-другой...

— Идите, Шекет, и работайте, — сказало изображение. — И не нужно думать о проблемах, которые вас не касаются. Вы согласны пойти в очередной рейд или нуждаетесь в отпуске? Дело в том, что в Атлантиде — двенадцать тысяч лет назад — два биллизарских агента пытались устроить государственный переворот. Мы должны им помешать.

— А зачем, — вырвалось у меня, — если Атлантида все равно погрузилась на дно океана?

Изображение господина Брументаля смерило меня пронзительным взглядом, и я сказал:

— Согласен. Атлантида так Атлантида. С биллизарцами у меня теперь свои счеты.

КОЛОДЕЦ ПАМЯТИ

Когда я работал патрульным времени, мне иногда приходилось заниматься так называемым «отхожим промыслом» — то есть делами, прямо не связанными с моими профессиональными обязанностями. Вы ж понимаете: не каждый день служба безопасности раскрывает очередной страшный заговор, посягающий на основы существования Соединенных Штатов Земли. Обычно патрульный становится жертвой рутины: скажем, сбежал от Ханы Т. муж, и она обращается в полицию с просьбой — «найти и вернуть!». В полиции понимают, что отыскать след мужика, не желающего жить со своей дражайшей половиной, — дело нелегкое, если не сказать безнадежное при нынешней разветвленной и непредсказуемой сети межгосударственных транспортных линий. И тогда в Патруль времени поступает просьба: «А нельзя ли вернуться в такое-то время, когда Лео Т. лишь задумывал свой побег, и проследить, в какую именно сторону он навострит лыжи?»

«Разумеется, можно, — отвечает обычно мой непосредственный начальник господин Брументаль, чье голографическое изображение я имею честь лицезреть всякий раз, получая очередное пренеприятное задание. — И более того, мы это непременно сделаем, если вы заплатите...» И далее следует сумма цифрами и прописью, из которой сам патрульный обычно получает ровно столько, сколько ему следует по контракту за сверхурочную работу.