Уборку производили пьянчужка Люська Переделкина, по прозвищу Недоделка, и ее хахаль-алкаш Петя, недавно освободившийся из мест лишения свободы. В бухгалтерию им тоже дорога была заказана, они на работе не числились ни с какого боку припека, а деньги по доверенности за жену и дочь получал тот же Борик.

Начальству жилуправления было до лампочки, кто убирает дворы и подъезды, желающих работать дворниками и уборщицами за маленькую зарплату было немного, а потому руководство на все проделки Самохвалова закрывало глаза. Главное — везде чистота и порядок, а что еще нужно?

В шесть часов утра трое алкашей — Федор, Петя и Люся — приходили в подвальчик «хрущевки», открывали небольшой замок, трясущимися руками разбирали метлу, грабли, ведро, швабру и с больной головой, страдая от похмелья, приступали к работе. Федя с Петром добросовестно убирали и подметали двор, а Недоделка мыла лестничные пролеты и подъезды пятиэтажного дома.

Ровно к девяти часам они заканчивали работу, относили рабочий инструмент на место и, уставшие от трудов праведных, усаживались на лавочку около подъезда, в котором на четвертом этаже жил их работодатель. Они поминутно поглядывали вверх на балкон Самохвалова и с нетерпением чего-то ждали.

Через десять минут выходил Борис Игнатьевич и давал алкашам бутылку технического спирта, называемого в народе деревяшкой, или бутылку самогона. Это была плата за проделанную работу. Закуску рабочие приносили свою: плавленый сырок, городскую булку и бычки в томате. Затем наступал ответственный момент опохмелки. Федор доставал из кармана фуфайки граненый стакан, засиженный мухами, аккуратно протирал его куском газеты, которую потом стелил на лавочке. На газету Петя резал булку и сырок и перочинным ножом открывал консервы. Люся внимательно следила за мужиками, с вожделением смотрела на бутылку в ожидании трапезы.

Разливал спиртное Федор ровно по пол стакана, по «булькам», никогда не переливал лишнего, а за недолив мог и схлопотать по уху, поэтому точность была как в аптеке. Первыми опохмелялись мужчины, а потом наступала очередь женщины. Полностью поллитру никогда не выпивали — оставляли на обед. И еще впереди у всех предстояла работа. После опохмелки Недоделка забирала у мужиков недопитую бутылку, чтобы те не опорожнили ее раньше времени, заворачивала в газету остатки закуски и уходила домой немного вздремнуть, а затем варить мужикам на обед суп из куриных голов.

Борис Игнатьевич уходил домой. До обеда он звонил по телефону по разным адресам, а кто-то звонил ему. Борик что-то просил сделать, его просили что-то достать или с кем-то познакомить. У Борика было много знакомых и друзей. Всех надо обзвонить и узнать, кому что надо, других клиентов уведомить о выполненном заказе и попросить о чем-то для кого-то согласно записям в толстой записной книжке. Борис Игнатьевич никакого, кроме десятилетки, образования не имел. Йо зато обладал талантом прохиндея: умел заводить нужные знакомства, умел поддержать в компании беседу, мог без проблем достать дефицитную вещь, устроить ребенка в детский сад, посодействовать в продвижении по службе, отсрочить долг и еще много чего полезного. При общении его все уважительно называли Борисом Игнатьевичем, а за глаза звали просто Бориком. Однако все клиенты считали, что он работает в торговом управлении на должности никак не ниже начальника отдела снабжения.

Бесконечные звонки и скрипучий голос мужа выводили из себя дремавшую после завтрака на диване Варвару Ивановну:

— Все звонишь, звонишь. Лариске югославские сапоги достал, а я все в старых хожу. Обещал ведь еще в том месяце принести. Где сапоги? И пружина из дивана вылезла. Заделать надо.

— Как ты диван целыми днями своей задницей мнешь, то скоро все пружины повылазят! Диван-то почти новый.

— Какой там новый? В комиссионке сам же по дешевке покупал. Лет пять назад. Надо уже другой покупать, а лучше софу.

— Денег у тебя много? Покупай! И софу, и сапоги. Лучше бы работать пошла. А то совсем обленилась, палец о палец не ударишь! — наступил на больную мозоль супруги Борик и, затронув неприятную для нее тему, продолжил высказывать упреки: — Я как белка в колесе кручусь целыми днями, а ты валяешься, как кобыла на сене.

— Я?! Кобыла?! Сам мерин необъезженный. Я тебе всю молодость отдала, а ты меня попрекаешь. Я же болею!

— Чем болеешь-то? Воспалением хитрости?

— Голова у меня болит. Наверное, мигрень.

— Хрень у тебя, а не мигрень! Вставай, да посуду помой и на обед что-нибудь приготовь. Вечно всухомятку питаемся. Скоро язву желудка с тобой заработаю.

— Сам ты язва!

Пока супруги Самохваловы выясняли отношения, Федор с Петром дежурили на лавочке. Дело все в том, что жители близлежащих домов днем с огнем не могли найти ни сантехника, ни электрика из жилуправления. У кого-то прохудился кран, у кого-то забилась труба, у кого-то погас свет. Все знали, что помогут Федя с Петей и что их всегда можно найти на одном и том же месте, на лавочке у первого подъезда. Федя чинил сантехнику, а Петя соображал в электричестве, так как раньше работал электриком.

В детстве Петя сунул вилку в розетку, и его сильно ударило током. После этого он назло всем и самому себе твердо решил выучиться на электрика, чтобы усмирить блуждающие токи. Окончив ПТУ и получив свидетельство электрика, Петя долгое время работал по специальности в больнице. Потом ее закрыли на ремонт, и рабочие установили там электрический водяной котел — на случай автономного аварийного отопления. Петя, подсоединяя котел к электрической сети, перепутал клеммы и неправильно присоединил провода. Произошло короткое замыкание, и электрика шандарахнуло током высокого напряжения так, что он едва не отправился на тот свет. Однако его вовремя доставили в больницу, и врачи отсрочили кончину бедолаги.

Все бы было ничего, но от короткого замыкания в больнице загорелась электропроводка, а потом деревянное здание запылало и за считанные минуты сгорело дотла. Сам Петя после этого случая стал заикаться, а на его ладонях остались уродливые шрамы от поражения электрическим током. Дотошный следователь вытащил на пожарище из золы и пепла водяной котел с обрывками обгоревших проводов и установил причину пожара. На виновника неосторожного уничтожения государственного имущества завели уголовное дело, а потом суд отправил заику на лесоповал на пять лет, которые осужденный добросовестно отбыл от звонка до звонка.

Выйдя на волю, бывший зэк не мог найти работу, так как, узнав о судимости, отделы кадров гнали его в три шеи. Петр приткнулся к доброй Люське Недоделке, подружился с Федором, постепенно спился и стал дежурить у подъезда в качестве нештатного электрика вместе со своими друзьями. В заказах от жильцов отбоя не было. У всех постоянно что-то протекало и перегорало, и к обеду у приятелей в карманах приятно шелестели рубли и трояки, дававшие им возможность выживать в этом непростом и неприветливом мире. Денег хватало не только на хлеб.

В обед они шли к Люське, где втроем допивали «деревяшку», заедали ее петушиными гребешками и макаронами, а вечером, как и положено шабашникам, покупали в магазине бутылку водки и коляску ливерной колбасы. Люська, продав у дороги сумку жареных семечек, покупала сайку черного хлеба, килограмм щучьих хвостов и торопилась домой готовить ужин со спиртным.

Калымщики долго ждать себя не заставляли и вскоре, ничуть не запылившись, являлись к обеденному столу.

У Недоделки жил привередливый кот Тарзан, который брезгливо воротил морду от ливерной колбасы, но, беспрестанно мурлыча себе под нос, с удовольствием пожирал петушиные головы и щучьи хвосты. Он, хрустя косточками, неприязненно поглядывал на мужиков и как бы говорил им: «Сами пьете беспробудно, на водку деньги переводите. Купили бы мне сметанки. А то от этих клювов и плавников уже в горле першит!» Водка выпивалась, съедались ливерка и жареные хвосты щуки. Потом начинались разговоры о том о сем, а часов в восемь вечера вся честная компания ложилась спать. Завтра все опять начнется сначала, а значит, будет пища и водка.