Через полчаса он, как был голый, показался из ванной комнаты и, не вытираясь, чтобы дольше сохранить ощущение свежести, оставляя за собой мокрые следы, вышел на балкон. Густой зной тут же охватил все его тело, влага стала быстро испаряться. С балкона открывался чудесный вид на порт и выступающие из-под воды руины венецианской крепости, но уже через пять минут его потянуло вернуться под защиту искусственного климата апартаментов, тем более что совсем рядом, на соседнем балконе, он заметил двух смешливых длинноногих блондинок в одинаковых топиках и цветастых банданах; блондинки оценивающе разглядывали его, о чем-то перешептывались между собой и возбужденно хихикали. Красивые девицы, соблазнительные даже... только какие-то чересчур зубастые... и глаза у них странные, глаза цвета тины...
Некоторое время он раздумывал, заказать ли обед в номер или спуститься в ресторан. Наконец, приняв решение, быстро оделся и направился к лифту.
В ресторане царил уютный полумрак, играла тихая музыка и было практически пусто, лишь за двумя столиками сидели какие-то уныло жующие постояльцы. Расслабленный, похожий на сомнамбулу официант, перепоясанный длинным, до колен, фартуком, поставил перед ним рюмку с ракией; аль Рашид заказал stifado и «Метаксу», а на десерт — черный кофе и засахаренные финики. Не спеша расправляясь с тушенным под красным вином кроликом и потягивая коньяк, он нет-нет да и поглядывал на нарком — не поступило ли сообщение от брата Поллюциуса.
То, что поведал горкомовец-эскувит о Предстоятеле Критской Церкви, несколько озадачило Ассура. Оказалось, Ириней VIII принадлежит к гонимой и, как думал Ассур, уже давно практически исчезнувшей клерикальной партии ортодоксов-традиционалистов, или, как ее предпочитали называть недруги, схизматиков — ярых, хотя и довольно пассивных противников Тройственной Унии. Приверженцы этого течения — в подавляющем большинстве своем представители восточного христианства — отвергали примат Архипастыря и, самое главное, не признавали решений VI Вселенского Собора монотеистов, кое-как мирясь с первыми пятью, да и с теми — не без существенных оговорок. Конечно, схизматики не выступали с открытыми демаршами против Вселенской Церкви — это было уголовно наказуемо, — однако вели себя так, будто никакого Всемирного Совета Монотеистических Церквей не существует вовсе: игнорировали общемонистские празднества, гнушались иудейской Субботой и мусульманской Пятницей, не использовали сакральную символику вселенцев (коих, кстати говоря, не вполне справедливо обзывали экуменистами) и попросту, как и сотни лет назад, продолжали жить и отправлять службу по уставу древнего православия.
Сместить архиепископа оказалось делом затруднительным — он был избран с соблюдением всех надлежащих правил и честь честью рукоположен самим Константинопольским Патриархом. Кроме того, архиепископ пользовался в епархии популярностью как среди клира, так и у мирян, с чем тоже следовало считаться. Поэтому пока его не трогали. Но общение с паствой постарались ограничить максимально. Не хочешь справлять службы по новому уставу? Не справляй. Не можешь проповедовать учение Вселенской Церкви? Не проповедуй. Короче говоря, посредством множества ограничений, запретов и архипастырских епитимий, Иринея фактически заперли в его собственном дворце, точно в золотой клетке, в коей сей маститый старец и проживал — нельзя сказать, чтобы в добровольном затворничестве — вот уже скоро полный десяток лет.
Покончив с едой, Ассур отодвинул тарелку, вытер рот бумажной салфеткой — крольчатина оказалась очень жирной — и предпринял тщетную попытку откинуться на неудобную спинку пластикового стула; в то же мгновение рядом со столиком неведомо откуда, будто из воздуха, материализовался кельнер с кофе и финиками на подносе. «Не такой уж он и вялый», — подумал Ассур, всматриваясь в смуглое, неподвижное, как эбеновая маска, и какое-то изношенное лицо, испещренное глубокими, словно шрамы, морщинами. Официант улыбнулся одними глазами — они, в противоположность застывшему лицу, были у него живые и блестящие, может, даже чересчур блестящие — и преувеличенно медленно заскользил обратно к барной стойке.
«Все вокруг не то, чем кажется», — почему-то вспомнил Ассур наставления отца Скимена. «Нас окружают иллюзии и подобия, ибо любая часть или крупица мироздания отражает оное во всей полноте и все сущее в природе содержит в себе признаки Божественности Демиурга, а в каждой вещи, человеке или явлении незримо присутствует полный набор качеств и свойств, наблюдаемых в сотворенной Им вселенной; микрокосм любой былинки — суть лишь одно из бесчисленных отражений макрокосма, предвечного мирового порядка; так что мудрец и в навозном жуке сумеет увидеть Бога... или дьявола».
Дабы еще глубже не погрузиться в омут неожиданно охватившей его мнительной ипохондрии, Ассур отхлебнул из чашки обжигающий скетос, вылил туда остатки коньяка и достал из нагрудного кармана сигару — никотин и кофе с коньяком всегда благотворно-тонизирующе действовали на нейроны и синапсы его мозга.
Он, однако, не успел сделать и пары затяжек, как нарком наконец беззвучно завибрировал — городской комитет Священной Конгрегации Веры уведомлял полномочного нунция-дознавателя о том, что, буде желания его не изменились, аудиенция у архиепископа Критского Иринея VIII может состояться сегодня в пять часов пополудни.
Глава пятая
DE CONTEMPTU MUNDI[6]
Gott ist ein lauter Nichts, ihn ruhrt kein Nun noch Hier; Je mehr du nach ihm greifst, je mehr entwird er dir. Angelas Silesius[7]
Зал, в который его провел молчаливый служка, был огромен и производил впечатление воистину гнетущего великолепия: стены, украшенные обильной, хотя и потускневшей, а кое-где и облупившейся позолотой; высокие стрельчатые своды со свисающими на бронзовых цепях грузными паникадилами, густо усеянными мерцающими свечами; в обоих торцах гигантские мраморные камины — не камины даже, а настоящие крепостные бастионы или замки с башенками, контрфорсами, машикулями и колоннами; а самое главное — старинные, полуслепые венецианские зеркала в тяжелых серебряных рамах, числом не менее десяти штук, и каждое зеркало — между двумя семисвечными подвесными шандалами; более всего сии древние зерцала походили на мутные бельма, ибо их ртутно-свинцовая амальгама не отражала, а, казалось, напротив, высасывала весь свет в зале.
Раздался пронзительный визгливый скрип — это отворились большие, похожие на Царские Врата двустворчатые двери, и из них вышел высокий прямой старец с посохом и в архиерейских одеждах. Сдержанно благословив почтительно склонившегося Ассура, он сунул ему под нос для поцелуя правую длань с пастырским перстнем и жестом предложил следовать за собой.
Вдвоем они прошли еще один зал, не менее величественный, но несколько меньших размеров, и через анфиладу пустынных, по-видимому, совершенно заброшенных покоев добрались до очередной — массивной, сплошь покрытой замысловатой почерневшей резьбой — двери, которую немедленно настежь распахнул перед ними неведомо откуда взявшийся служка.
Ассур зашел вслед за архиепископом, створы за ними не замедлили захлопнуться, и они остались одни в не слишком поместительном, но уютном кабинете, все стены которого, от пола до потолка, были заставлены книжными стеллажами с множеством пыльных фолиантов и манускриптов.
— Ну-с, с чем пожаловал, господин посол? — спросил архиепископ густым, слегка надтреснутым басом, усаживаясь в глубокое кресло и исполненным благожелательной важности кивком предлагая Ассуру последовать его примеру.
Аль Рашид постарался коротко изложить суть возложенной на него миссии, одновременно с любопытством разглядывая своего собеседника. А надо сказать, разглядывать было что: примас Крита производил должное впечатление, то есть впечатление, вполне соответствующее его высокому сану, — то был могучий маститый старец с благообразным лицом ветхозаветного патриарха и окладистой седой бородой, в которой еще струилось несколько черных прядей. Взгляд небольших выцветших глаз под тяжелыми набрякшими веками, несмотря на явно преклонные годы их обладателя, поражал своей остротой, был пристален и строг, хотя и безо всякой надменности, а густые кустистые брови, почти сросшиеся у переносицы, добавляли облику ощущение еще большей суровости. Многочисленные морщины, бороздившие лицо преосвященного Иринея, свидетельствовали о том, что архиепископ уже далеко шагнул в зимнюю пору своей жизни, но зима эта была бодрой и здоровой, хотя, быть может, и омраченная неизбежными телесными недугами, но отнюдь не затронувшая крепости разума и здравости рассудка. Короче говоря, навряд ли и все три восточных царя-волхва — Мельхиор, Каспар и Бальтазар вместе взятые — могли похвастаться столь благородным обликом, как Ириней VIII.
