Говорил худой, а толстяк внимал ему со всем добродушием, обыкновенно свойственным сознающим свою значительность полным людям.
—...видит Бог, пан Ржопа, самые что ни на есть отвратительные существа, эти бабы. Уж мне-то вы можете поверить! Я ведь их насквозь вижу. Сатанинское отродье! Бесово семя! Нашего брата ни во что не ставят. Да что там нашего брата! Когда бы только это... От них и пошли все нынешние неурядицы, все беды. С баб все и началось, можете мне поверить! Какое счастье, что я вдов, иначе пришлось бы хлебнуть горя. Недаром ведь говорят, что человек до тех лишь пор бывает хозяином своей судьбы, покуда в ухо ему не вонзится стрекало женских речей. И недаром святой Иероним сравнивал холостяка, который жаждет вступить в законный брак, с глупцом, опускающим руку в мешок, дабы вытащить из него угря, что лежит там один-одинешенек с целой сотнею ползучих гадин... Если вы не торопитесь, так я вам расскажу одну доподлинную историю точно так, как племянник пана Валша поведал ее золовке моей сестры, своей землячке из Гавличкова Брода, а та сообщила собственному мужу, который и пересказал ее мне.
— Иисус Мария! — изумился толстяк и всплеснул короткими ручками.
— Вот именно! А в том, что каждое слово в этой истории правда, я могу вам поклясться. Ведь слышал я ее не от кого-нибудь, а от ближайшего родственника. Приключилась же она совсем недавно, чуть ли не на прошлой неделе. Началось все с того, что Тоник — племянник пана Валша — заподозрил свою жену в неверности. Уж больно та похорошела. Но самое главное, бросила свою привычку беспрестанно пилить своего супруга, жужжать ему в уши, твердя о его лени, пьянстве, безделье, разорении, до которого он довел собственную семью, и прочих подобных пустяках. Раньше-то язык ее трещал без умолку, без устали и передышки и утром, и днем, и ночью. А ведь известно, что женский язык не может вот так просто, будто кухонный тесак, притупиться со временем или от постоянного употребления. Не такой это инструмент! Напротив, с годами он делается только острее и ядовитее. А коли не делается — значит, снюхалась ваша супруга с другим, всенепременно снюхалась! Уж это вернейший признак, можете мне поверить. Очень такой поворот событий Тоника напугал. Да тут и любой бы испугался! Как говорится: нет места, нет случая, нет пожелавшего — тогда и чиста женщина. Такова уж природа всех жен... Ну вот. Стал он тогда за ней присматривать да приглядывать. И верно! Дело оказалось нечисто. Заметил он, что каждую пятницу, около полуночи, жена его встает тихонько с постели и куда-то уходит. А возвращается только под утро!.. Что делать? Решил Тоник за ней проследить и поймать ее, так сказать, in futuo — на месте совокупления...
— Святой Иосиф! — вновь всплеснул ручками толстяк.
— Вот именно! И что бы вы думали? Как решил, так и сделал: в прошлую пятницу, едва эта змеища из-под одеяла выползла, оделась и в дверь шмыгнула, как он, не будь дураком, тоже накинул что-то на себя и за ней следом. Ну вот. Крадется, значит, сзади, в теньке, и видит: та — проулками, проулками — к Рутхардовой улице направляется. Он все за ней. Вот она вдоль старой крепостной стены проскользнула и, не доходя до Влашского двора, возле архидеканского дома, напротив святого Якова остановилась. По сторонам посмотрела и — шасть! — прямиком в «Чашу Шамхазая»!
— Пресвятая Троица! — вскрикнул дородный пан Ржопа.
— Вот именно! Можете мне поверить. Вам ведь, пан Ржопа, известен трактир «Чаша Шамхазая», тот самый, что содержит старый жид Соломон бен Ашмай? Конечно, кто ж его не знает! Только мы с вами, как и прочие порядочные люди, туда не ходим, себя блюдем. А эта гадюка, значит, — шасть! — и туда! Ну вот. Тоник не знал, что и делать. Он ведь в одном исподнем выбежал, успел только кафтан на плечи накинуть. Зайти в таком виде в кабак, понятное дело, немыслимо. Помялся он у входа, помялся и надумал хотя одним глазком глянуть, что в том вертепе его благоверная делает. Приоткрыл дверь самую малость, приник к щелке, пригляделся... Мать Пресвятая Богородица! Чистый шабаш! Человек с полсотни там набилось, все в чем мать родила стоят на коленях, а один перед трактирной стойкой, будто перед алтарным престолом черную мессу служит!
— Святые угодники! — простонал пан Ржопа.
— Вот именно! Ну, Тоник видит такое дело и, не будь дураком, тоже скинул с себя последнюю одежду и потихоньку к толпе подполз, примостился, будто ихний. Примостился, а сам высматривает, где же его супруга. Только что он ее увидал и стал поближе протискиваться, вдруг старшина ихний — тот, что мессу служил, — как рявкнет: «Придите ко мне, дети! Придите, газары! Приобщитесь шиккуц, вкусите мешомем!» Что тут началось! Газары эти всей кучей к алтарю... к стойке то бишь, поперли, ручонки тянут, приобщиться жаждут! Все смешалось, настоящий Содом! Тоник, видать, совсем одурел от всего этого безобразия, потому как вместо того, чтобы руки в ноги и бежать, тоже вперед полез, искать жену. Глядь, а вот она, уже у самого алта... тьфу!., у самой стойки, а старшина сует ей в рот облатку и говорит: «Се хлеб беззакония, вкуси его!» После протягивает кубок и тоже: «Се вино хищения, испей его!» Ну, это уж была последняя капля, это его доконало. Как же можно мирянину вином причащаться?! На то клир есть. Мы же не греки-схизматики! Вскочил он на ноги и давай что было мочи Credo возглашать! Вы только представьте, пан Ржопа, стоит как есть голый и голой же толпе Символ веры проповедует! Ни дать ни взять — Франциск Сальский перед мученической кончиной. Газары-то поначалу опешили, в стороны подались. Но после, конечно, опамятовались, приступать начали, кричать: принесем, дескать, в жертву отступника! И прочее подобное. А Тоник раньше в ополчении служил ефрейтором, вот он возьми и пролай, будто на разводе: «Прекратить шабаш! Смирно! Равнение на середину!» Кто знает, чем бы все это для Тоника закончилось... Хорошо, жена в охапку его успела схватить — благо, баба здоровая — и вытащила из того вертепа. Так, верите ли, до самого Градека за ними гнались, покуда не отстали... И еще, Тоник старшину их не сразу, но признал. И вы сейчас упадете со стула, когда я вам скажу, кто это был! Подвиньтесь ближе, я шепну на ухо...
Подставив ухо и выслушав своего тощего сотоварища, пан Ржопа открыл было рот, но тотчас зажал его рукой и лишь в немом изумлении вытаращил маленькие глазки.
— Да уж, можете мне поверить! — довольно усмехнулся желчный субъект.
— А что же жена? Одумалась? — после непродолжительного молчания поинтересовался пан Ржопа.
— Ну это вы, как говорят схизматики, захотели от каменного попа железной просвиры! Как и прежде, по пятницам ночами к Соломону шастает. Я же говорю, беда с бабьем! Нешто вы полагаете, будто декан Крамер зря писал, что слово «женщина» и «маловерная» — суть одно и то же? Ибо «femina» происходит от «fe», что означает «вера» и «minus» — «малый»...
— Ну а муж? Этот... Тоник?
— Так что ж он может поделать? Я ведь вам сказал, кто у них там верховодит. Кому жаловаться?
— Скверно! — подытожил беседу пан Ржопа, и оба субъекта — тощий и толстый — поднялись из-за стола и направились к выходу.
Ассур собрался было тоже уходить, когда взгляд его нечаянно наткнулся на самый дальний, угловой столик. Там сидел плечистый юноша во вполне современной одежде и разговаривал с черноволосой девушкой, лицо которой было скрыто в тени. Сердце Ассура дрогнуло — на девушке было знакомое серебристое платье.
Буквально через минуту оба поднялись и вышли. Ассур последовал за ними. На улице юноша чмокнул свою спутницу в щеку, и они разошлись в разные стороны. Ассур двинулся следом за девушкой. И хотя он видел ее все еще только со спины, сомнения его рассеялись — это была она, индианка из аэропорта. Та же посадка головы, то же прекрасное, гибкое тело, оливковая с бронзовым отливом кожа.
Она свернула в какой-то переулок, потом — в другой. Ассур держался сзади, шагах в десяти. Вскоре они оказались перед высокой террасой, украшенной многочисленными мраморными изваяниями святых. Прямо за террасой виднелось очень длинное трехэтажное здание под красной черепичной крышей, с барочными башенками по бокам; слева вздымалась громада готического собора.
