— А мы знакомы! — весело отозвался Збруев.

Варвара глянула на Горина с уважением: видать, решила, что Горин знает Збруева по работе — как успешный, пронырливый журналюга, что сразу повысило его шансы задержаться в газете вопреки провозглашенному «испытательному сроку».

Горин подал руку Збруеву, во второй раз убедившись, насколько силен этот маленький человек. Интересно, умеет ли он боксировать? Вот бы как-нибудь вызвать его на ринг и на самом деле набить этому жизнерадостному парню морду.

— Так когда же мы начнем? — спросил Збруев.

— Да хоть сейчас, — невинно пожал печами Горин.

Он был готов поехать куда угодно, чтобы только не сидеть под приглядом редактора в этом раскаленном помещении, где вовсю веселился яростный плитоукладчик.

Варваре не понравилось, что дежурный Горин ее покидает, но материал, разумеется, был платный, а клиент — в наличии, и пятиться было некуда.

Когда они с магистром вышли на улицу, Горин испытал легкое дежавю. Перед зданием редакции, на том же самом месте стояла такая же малиновая «девятка», что увезла тогда Анну.

Машина была пуста. Горин быстро огляделся по сторонам. Он подумал, что Анна опять может быть где-то рядом... И в этот момент «девятка» запищала, замигала огоньками. Горин с удивлением увидел пульт в руке у магистра.

— Это ваша машина?

— Моя вторая. Есть еще «Ауди», но она в ремонте, — виновато ответил Збруев, похоже, приняв реакцию Горина за удивление: дескать, нехорошо, что у такого большого человека такое дешевое авто.

— Я бы предпочел сесть сзади, — заявил Горин.

— Укачивает?

— Нет. Просто есть такое желание, — уклончиво объяснил он.

Машина тронулась. Теперь уже не было сомнений: со спины магистр был точь-в-точь тот самый человек.

Стоп! Все это надо расставить. Сначала звонит какой-то мифический профессор Ситников. Потом появляется Анна. Ее увозит магистр. Потом Горин видит магистра у Марины. Далее Анна наносит визиты Кошелеву и Петухову. Теперь магистр сам приезжает к Горину, чтобы Горин сделал для него заказной материал. И что же все это может значить?

Горин решил сразу проверить свои догадки. Он хорошо видел в зеркале лицо магистра. Не отрывая глаз от этого лица, он медленно, с расстановкой, произнес:

— Один мой старый приятель, профессор Ситников из Г уманитарного университета...

Горин замолчал, как бы закашлявшись, пристально глядя в зеркало. Но магистр был совершенно спокоен, будто впервые слышал это имя. Помолчав, он обернулся к Горину:

— И что профессор Ситников? Вы не закончили...

Честно говоря, Горин и сам не знал, что там такое профессор Ситников. Он думал, что магистр сразу выдаст себя. Но, оказалось, что он тут совершенно ни при чем. И мало ли на свете малиновых «девяток»?

— Ситников... Ситников... — сказал Горин. — Никакого профессора Ситникова не существует!

Збруев опять обернулся, рискуя врезаться в столб. Он посмотрел на Горина с таким неподдельным изумлением, что все его сомнения окончательно развеялись.

17

Логово магистра было похоже на храм, где поклоняются всем мировым религиям, вместе взятым. Или, что вернее, — апологет любой религии мог найти себе тут значимый уголок.

На восточной стене висели христианская икона, мусульманское полотенце, иудейская шестиконечная звезда. В шкафчике за стеклом стояло какое-то многорукое индийское божество. Не хватало разве что славянских языческих идолов.

Горин едва удержался, чтобы не прыснуть со смеху: в углу, на деревянной тумбе, которая явно была реквизирована у какого-нибудь не модного нынче бюста Ленина, царил аппарат УВЧ. Горин сразу постиг весь шарлатанский смысл этой рухляди. Ведь каждый клиент когда-то в своем гайморитном детстве ходил на всякие прогревания и видел такой аппарат: роботообразный, с длинными чахлыми руками, которые тянутся к тебе, а вместо ладоней — черные резиновые круги... Суть, конечно, была в том, чтобы пациент сразу почувствовал, кроме мистической, еще и дополнительную медицинскую атмосферу, и сразу зауважал мудрого магистра.

Он между тем переоделся в какую-то длинную темносинюю мантию и разгуливал по кабинету, мелькая под своей величественной униформой манжетами полосатых брюк. Привычным жестом зажег свечу на столе, а на какой-то узорчатой резной табуретке — запалил индийское курение, чего Горин просто терпеть не мог. Вдруг, с еще не погашенной спичкой в руке, Збруев обернулся и сказал, глубоко и весомо:

— Я знаю способ, как отблагодарить вас, Юрий Петрович. Нечто более значительное, чем гонорар за рекламную статью.

— Неужели? — удивился Горин.

— Я могу дать вам самое главное для творческого человека, — продолжал он чуть более загробным голосом. Я подарю вам вдохновение, которым вы сможете управлять, как вам заблагорассудится.

— Прямо здесь и теперь? — спросил Горин, прихлебывая кофе из маленькой глиняной чашки.

Збруев не пожелал уловить иронию.

— Обычно я беру за эту операцию... — он помолчал. — Ну, не скажу. С моей стороны это будет просто неким бонусом.

— Операция будет проходить под наркозом? — как можно серьезнее спросил Горин, непроизвольно оглянувшись на аппарат УВЧ.

— Ну что вы! Операцией я называю транс. Проше говоря — сеанс гипноза.

Горин понял, что завелся. Никому еще не удавалось его загипнотизировать, хотя попыток — со стороны «уникальных» объектов, тусующихся в газете, — было немало. Вот сейчас — здесь и теперь — он и разоблачит очередного волшебника: пусть выскочит, как всегда, из-за ширмы жалкий толстячок Гудвин с рупором... А ведь собирался, паскуда, дать Страшиле мозги, Железному дровосеку сердце... Кофе, между прочим, был у магистра отвратительный.

— Для этого надо всего лишь лечь на кушетку, — с пригласительным жестом произнес магистр и, уже в конце жеста, смахнул с клеенки какую-то газету. Газета упала на пол, Горин заметил: это была «Московская страшилка», номер месячной давности, с изображением условного пугала на обложке... Горин присел, усмехнулся:

— Может быть, сначала интервью? А то ведь если транса не получится, как-то неловко будет нам говорить о том, чего нет.

— Есть, дорогой мой! Все есть. И интервью тоже есть, — добавил Збруев и с ловкостью фокусника извлек из глубины своей мантии пачку бумаги.

— Ага, — догадался Горин. — Вы уже все за меня написали. Что ж — тем лучше. Давайте тогда транс. Только мне не бумага нужна, а дискета, чтоб это все не набирать.

— Будет вам дискета, — заверил магистр и мягким толчком в грудь уложил Горина на кушетку.

И в этот момент Горин понял, что уже снял ботинки. Но вот когда он их снял, почему-то не помнил...

Голос магистра звучал в его ушах: ровный, низкий, лишенный какой-либо окраски. Ботинки стоят на полу, а в них носки... Перед глазами белый потолок, и в этом белом рождается... Нет! Это будто кино... Его воспоминание... Горин идет по деревне, идет к колодцу, а навстречу, с коромыслом, — колдунья... Горин сидит на траве, склонившись над сундуком, развязывает полотняный мешочек, а в мешочке...

И дальше, фоном, — слова, которые Горин как бы слышал, но знал, что забудет, когда проснется, — ровный голос магистра:

— Пугало. Страшное пугало. Большая, черная, ужасная пуга. Ты очень, очень боишься этой пути. На свете нет ничего страшнее, чем пугало, огородное пугало. И отныне ты будешь трепетать, замирать, цепенеть... Как только увидишь пугало. Страшное огородное пугало.

18

Это была реальность — зримая, ощутимая, но все же какая-то ненастоящая. Горин знал, что лежит на кушетке в кабинете магистра, но в то же самое время он был на огороде и развязывал полотняный мешочек. В мешочке оказался какой-то серый порошок, похожий на пепел. Запах у порошка был приятный, перечный. На мешочке были буквы, выведенные химическим карандашом — MX.

— Что это такое может быть — MX? — пробормотал Горин, ни к кому конкретно не обращаясь.