Кровь брызнула фонтаном.
— Ну вот! Я вернул себе невесту, раздобыл себе опять принцессу! — восклицая таким образом, сумасшедший выскочил через решетчатую дверь, находившуюся за главным алтарем, и побежал по монастырским коридорам.
Испуганные монахини кричали: «Убийство!» «Убийство у алтаря Господня!» — голосила толпа, стремясь к главному алтарю.
— Займите выход из монастыря, чтобы убийца не мог убежать, — громко приказал Леонард.
Народ бросился вон из церкви, и те из монахов, которые чувствовали себя еще достаточно бодрыми, схватив в углу древки, употреблявшиеся в процессиях, устремились за нечестивцем в монастырские коридоры. Все это произошло в одно мгновенье. Между тем я опустился на колени около Аврелии. Монахини, перевязав ей, как умели, белым платком рану, хлопотали теперь около упавшей в обморок игуменьи. Чей-то могучий голос проговорил надо мною: «Sancta Rosalia, оrа pro nobis!»[6] — и все, кто остался еще в церкви, громко воскликнули: «Чудо! Чудо! Да, она и в самом деле мученица! Sancta Rosalia, оrа pro nobis!»
Я поднял голову. Около меня стоял престарелый художник, но его лицо было серьезно и кротко, как в тот раз, когда он являлся мне в темнице. Я не ощущал ни земной скорби по поводу кончины Аврелии, ни ужаса, который обыкновенно вызывало у меня перед тем появление художника. В глубине моей души зарождалось сознание дивных способов, какими разрешались теперь таинственные узы, уготованные для меня мрачными силами. «Чудо! Чудо! — продолжал кричать народ. — Видите ли вы старца в фиолетовом плаще? Он сошел с образа главного алтаря. Я сам видел это!» — «И я! И я!» — подхватили многие голоса, после чего все бросились на колени. Беспорядочный шум прекратился и перешел в смутный гул молитв, прерываемых всхлипываниями и рыданиями. Игуменья очнулась от обморока и проговорила раздирающим сердце голосом: «Аврелия! Дитя мое! Дочь моя!» Принесли носилки с мягкими подушками, покрытые одеялом. Когда Аврелию поднимали, она глубоко вздохнула и открыла глаза. Художник стоял у ее изголовья, положив руку ей на лоб. Он производил впечатление святого, и все, даже сама игуменья, прониклись к нему благоговейным почтением. Я опустился на колени почти у самых носилок. Взгляд Аврелии упал на меня, и глубокое горе о мученичестве этой святой девушки охватило мою душу. Однако я не в силах был произнести ни слова. Из моей груди вырвался только подавленный, глухой вопль. Тогда Аврелия проговорила тихим и нежным голосом:
— Зачем сожалеешь о той, которой послано Небом покинуть землю в ту минуту, когда, признав тщету всего земного, душа ее ощутила себя преисполненной томлением по царству вечной радости и блаженства…
Я встал и, подойдя к носилкам, сказал:
— Аврелия! Непорочная девственница! Хоть на мгновенье опусти на меня с горных высей твой взор, чтобы я не погиб в мучительных неотвязных сомнениях, потрясших мою душу и подорвавших все мои духовные силы. Аврелия! Ты ведь презираешь преступника, который как злой дух ворвался в твою жизнь? Ах, он искренне раскаялся, но, тем не менее, глубоко сознает, что покаяние не уменьшает мерзостного бремени его грехов. Аврелия, примирилась ли ты с ним перед смертью?
Словно чувствуя прикосновение ангельских крыльев, Аврелия улыбнулась и закрыла глаза. Я пошатнулся и вскрикнул:
— Я остаюсь без утешения на жертву отчаянию! О, спасите! Спасите меня от этой муки!
Тогда Аврелия еще раз открыла глаза:
— Медард, — проговорила она, — ты поддался внушениям злого духа, но разве я осталась чиста от греха, надеясь достичь земного счастья в своей преступной любви? Предопределение Всевышнего назначило нам искупить грехи нашего преступного рода. Эта общая цель соединила нас любовью, царствующей над звездами и не имеющей ничего общего с земным счастьем. Лукавому врагу человеческому удалось скрыть от нас глубокое значение нашей любви и околдовать нас жесточайшими своими соблазнами, так что мы лишь путем земного уяснили себе небесное. Ах! Ведь я сама призналась тебе в любви в исповедальне. Вместо того чтоб пробудить у тебя мысль о вечной любви, я зажгла в твоей душе адское пламя желаний. Оно пожирало тебя, и ты решил потушить его преступлениями… Мужайся, Медард! Несчастный безумец, соблазненный злым духом, думал, что обязан покончить начатое тобою, но он явился лишь слепым орудием, через которое исполнилось Предопределение. Мужайся, Медард! Скоро… Скоро…
Аврелия, проговорив последние слова уже с закрытыми глазами, впала в забытье, но смерть не могла еще завладеть своей жертвой.
— Она исповедалась вам, ваше преподобие? Исповедалась она вам? — с любопытством спрашивали меня монахини.
— О, нет! — возразил я. — Это она наполнила мою душу небесным утешением.
— Радуйся, Медард, скоро кончится время твоего испытания, а тогда возрадуюсь и я, — слова эти проговорил художник.
Я подошел к нему и сказал:
— Не оставляйте меня, дивный муж.
Не знаю сам почему, но в то время, как я хотел говорить дальше, мои чувства затуманились, и я каким-то странным образом впал в полубессознательное состояние, напоминавшее то состояние, которое испытываешь между бодрствованием и сном. Меня вывели из него громкие крики и шум. Художника я больше не видел. Крестьяне, горожане и солдаты теснились в церкви, настойчиво требуя позволения обыскать весь монастырь, чтобы найти убийцу Аврелии, который должен был находиться там. Игуменья, справедливо опасаясь беспорядков, отклонила их требование, но, несмотря на свое влияние, не могла успокоить разгоряченные умы. Ее упрекали в том, что она из мелочной боязни скомпрометировать рясу укрывает убийцу. Бушуя все сильнее, народ собирался уже взять монастырь приступом. Леонард взошел на кафедру и обратился к возбужденной толпе с внушительной речью. Он объяснил, что убийца не монах, а помешанный, принятый в монастырскую больницу. Леонард добавил, что, сочтя безумца умершим, он велел унести его в покойницкую, но мнимоумерший очнулся там от своего обморока и бежал. Толпа, несколько успокоившись, требовала только, чтобы Аврелию отнесли в монастырь не коридорами, а через двор, в торжественной процессии. Испуганные монахини подняли украшенные розами носилки. Аврелию снова увенчали миртами и розами. За носилками, над которыми четыре монахини несли балдахин, шла впереди всех игуменья, ее поддерживали две других монахини. Остальные инокини картезианского монастыря следовали за нею вместе с послушницами, затем шли монахи разных орденов, шествие замыкал народ. В таком порядке процессия двинулась по церкви. Монахиня, игравшая на органе, заблаговременно отправилась на хоры, и, как только шествие достигло середины церкви, с хор понеслись трогательные звуки органа. Аврелия тогда приподнялась, молитвенно воздевая руки к небу. Весь народ, как один человек, упал на колени и воскликнул:
— Sancta Rosalia, ora pro nobis!
Таким образом, исполнилось то, что я возвестил, преступно лицемеря в сатанинском моем ослеплении, увидев Аврелию в первый раз. Инокини поставили носилки в нижнем зале монастыря, молящиеся монахи и монахини окружили их. Аврелия упала с глубоким вздохом на руки игуменьи, которая стояла подле нее на коленях. Она умерла! Когда колокол возвестил кончину благочестивой девственницы, среди народа, не отходившего от монастырских ворот, раздались всхлипывания и вопли. Многие дали обет остаться там до самых похорон, не расходясь по домам, и расположились у ворот, сохраняя все время строжайший порядок. Слух об ужасном преступлении и мученической кончине невесты Христовой быстро распространился в окрестностях, благодаря чему похороны Аврелии, которые были совершены через четыре дня, походили скорее на радостный праздник прославления святой. Еще накануне, совершенно так же, как в день святого Бернарда, луг перед монастырем был покрыт сотнями людей, которые, расположившись на земле, ожидали утра. Однако вместо радостной суеты, царившей обыкновенно здесь, слышались лишь благочестивые вздохи и глухой шепот. Из уст в уста переходил рассказ об ужасном злодеянии, учиненном в церкви у главного алтаря. Если когда-нибудь раздавался громкий возглас, то он выражал лишь проклятие бесследно исчезнувшему убийце. Четыре дня, предшествовавшие погребению Аврелии, я провел главным образом в уединенной часовне в саду. Дни эти, без сомнения, больше содействовали спасению моей души, чем долгое и строгое покаяние в капуцинском монастыре в Риме. Последние слова Аврелии открыли мне тайную причину моих грехов. Я понял, что, вооруженный доспехами добродетели и благочестия, я все же выказал себя робким трусом и не смог противиться сатане, который тщательно заботился о сохранении преступного племени. Зародыши зла были во мне еще слабы, когда я прельщался сестрою регента и когда проснулась в душе моей преступная гордость. Чтобы вернее меня погубить, сатана подсунул мне эликсир, который привел в брожение всю мою кровь. После этого я не обращал больше внимания на предостережения таинственного художника, настоятеля и игуменьи. Появление Аврелии в исповедальне окончательно превратило меня в преступника. Грех явился во мне наподобие физической… болезни, вызванной принятым ядом. Как мог я, преданный сатане, познать узы, которыми Всемогущий, как символом вечной любви, соединил меня с Аврелией? Сатана в свою очередь злорадно сковал меня с нечестивцем, в существо которого внедрилось мое «я», подобно тому, как и он со своей стороны оказывал на меня психическое воздействие. Вероятно, в силу дьявольского наваждения я должен был приписать себе его смерть и таким образом освоился с мыслью об убийстве. Он натолкнул меня на отвратительнейшие преступления и побуждал меня скитаться в ужаснейших муках по свету до той поры, пока Аврелия не произнесла своих обетов, я не мог очиститься от грехов, и враг имел власть надо мною, но дивное спокойствие и как бы Свыше ниспосланная ясность души, охватившие меня после того, как Аврелия окончательно посвятила себя Богу, доказывали мне, что ее смерть являлась для меня обетованием примирения. Я почувствовал себя потрясенным до глубины души, когда в торжественном реквиеме возгласили: «Confutatis maledictis, flamous acribus addictis» [7], но при «Voca mecum benedictis» [8] мне показалось, будто я вижу в небесах Аврелию, которая сперва взглянула на меня, а затем подняла свое чело, окруженное лучезарным звездным сиянием, ко Всевышнему, чтобы молить Его о спасении моей души! «Оrо supplex et acelinis cor contritum quasi cinis» [9] — и я повергся во прах. Однако как мало походили мое внутреннее чувство и смиренная моя мольба на то безутешное сокрушение и ужасные бесчеловечные епитимии, которые я налагал на себя в капуцинском монастыре. Лишь теперь впервые мой дух получил способность различать истину от лжи. При свете этого ясного сознания всякое новое искушение врага человеческого должно было остаться без последствий. Не самая смерть Аврелии, а ужасная, трагическая ее обстановка глубоко потрясла меня в первое мгновенье. Но я не замедлил уяснить себе, что милость Всевышнего увенчала юную ее жизнь блаженным концом. Это была мученическая кончина невесты Христовой, прошедшей искус и очищенной от греха. К тому же разве она умерла для меня? Нет! Лишь отлетев от грешного мира, стала она для меня чистым лучом вечной любви, впервые запылавшим в моей груди. Смерть Аврелии явилась торжественным очищением моей любви, царившей, по ее словам, над звездами и не имевшей ничего общего с земными страстями. Мысли эти возвышали меня над земным бытием, поэтому четыре дня, проведенные в картезианском монастыре, с полным правом могут быть названы блаженнейшими днями моей жизни. После выноса тела Леонард с братией хотели вернуться в город. Мы приготовились уже выступить из монастыря, когда настоятельница велела позвать меня к себе. Она была чрезвычайно взволнована, и слезы ручьями текли из ее глаз.
