— Значит, вам все известно? — спросил я, пораженный словами Леонарда.

— Все, — отвечал настоятель. — Я знаю, что ты напутствовал несчастного и что тебя тоже хотели отправить на тот свет, предложив подкрепиться отравленным вином. Вероятно, тебе удалось, несмотря на аргусовскую бдительность угощавших тебя монахов, вылить куда-нибудь это вино. Выпей ты хоть одну каплю приготовленного ими яда, ты не прожил бы и десяти минут.

— Взгляните! — воскликнул я, подняв рукав рясы и показав настоятелю до кости иссохшую руку.

Затем я рассказал, что, предчувствуя злой умысел, вылил вино себе за рукав. Леонард отшатнулся при ужасном виде иссохшей руки и глухо проговорил, как бы рассуждая сам с собою: «Пусть ты понес заслуженную кару. Ты ведь обременил себя всевозможными грехами, но Кирилл! О благочестивый старец!» Я сказал игумену, что мне известна причина тайной казни злополучного Кирилла.

— Быть может, и тебя постигла бы та же участь, если бы ты, подобно Кириллу, явился в Рим в качестве уполномоченного от нашего монастыря. Ты знаешь, что удовлетворение требований нашей обители лишило бы кардинала *** доходов, которые он неправедно от нас вымогает. Предъявленный нами протест побудил кардинала подружиться с духовником папы, с которым он до тех пор враждовал. Таким образом кардинал приобрел себе в этом доминиканце сильного и ловкого союзника, которого мог противопоставить Кириллу. Хитрый монах нашел способ погубить нашего благочестивого старца. Он сам представил папе новоприбывшего капуцина, предварительно расхвалив его как человека необычайно праведной жизни. Вследствие этого его святейшество принял иеромонаха Кирилла очень благосклонно и приблизил его к своей особе. Вступив в число священнослужителей, составляющих папскую свиту, Кирилл не преминул заметить, что наместник Христа ищет и находит свое царство в здешнем мире и его соблазнах. Наш благочестивый иеромонах понял, что Папа служит игрушкой для лицемерных негодяев, которые, сокрушив предосудительными средствами когда-то мощный его дух, заставляли его теперь колебаться в нерешимости между небом и адом. Богобоязненного Кирилла, как можно было заранее предвидеть, сильно огорчило это обстоятельство. Он вообразил себя призванным потрясти папу пламенными, вдохновенными речами и отвлечь его дух от земных помыслов. Папа, как все изнеженные натуры, был очень взволнован боговдохновенными словами благочестивого старца. Благодаря взволнованному состоянию его святейшества доминиканцу легко было подготовить удар, который должен был сразить Кирилла. Он убедил папу в существовании тайного общества, которое задалось целью показать церкви, что он недостоин тройной короны. Доминиканец утверждал, будто это общество поручило Кириллу довести папу до того, чтобы он принес публичное покаяние, которое и послужит сигналом к восстанию, подготовленному уже кардиналами. С тех пор папа стал подозрительно относиться к речам брата Кирилла и находил в них затаенный враждебный умысел. Он возненавидел старика и терпел его около себя только ради того, чтобы не возбудить лишних толков внезапным его удалением. Однажды Кирилл, оставаясь с папой наедине, стал увещевать его и, между прочим, откровенно сказал, что тот, кто окончательно не отказывается от мирских соблазнов и не придерживается на самом деле праведного образа жизни, недостоин быть наместником Христа: такой пастырь является для церкви позорным бременем, от которого она должна освободиться во что бы то ни стало. Скоро после этого оказалось, что кто-то подмешал отраву в воду со льдом, которую обыкновенно пил папа. Подозрение пало на Кирилла. Действительно, покушение было обнаружено после того, как брат Кирилл вышел из внутренних покоев его святейшества. Ты лично знал благочестивого старца, а потому я не нахожу нужным доказывать тебе его невиновность. Папа был, однако, уверен в виновности Кирилла и отдал тайный приказ казнить приезжего капуцина в монастыре доминиканцев. Что касается тебя лично, то в Риме ты слишком выделялся из толпы пришлых монахов. Смелость, с которой ты высказывался перед папой, в особенности же подробный рассказ о твоей жизни, заставили его усмотреть некоторое сродство между собою и тобою. Наместник Христов предполагал подняться вместе с тобою на так называемую высшую точку зрения, с которой можно было бы услаждать и подкреплять себя лукавыми мудроствованиями о добродетели и религии и с тем большим одушевлением грешить, если можно так выразиться, из любви к искусству. Твои молитвы и покаяние казались ему лишь умно придуманным лицемерным средством к достижению власти и почестей. Он восхищался тобою и упивался блестящими похвалами, которыми ты его осыпал. При таких обстоятельствах, прежде, нежели доминиканец мог это заподозрить, ты приобрел уже большое влияние и стал для камарильи гораздо опаснее, чем Кирилл. Заметь, Медард, что о твоем поведении в Риме я хорошо осведомлен. Мне известно каждое слово, которым ты обменялся с папой. Сообщу тебе, так как это не составляет тайны, что наш монастырь имеет близ престола его святейшества надежного друга, который подробно уведомлял меня обо всем. Даже когда ты предполагал, что находишься наедине с папой, наш друг находился в достаточно близком соседстве, чтоб разобрать каждое твое слово. Когда в капуцинском монастыре, настоятель которого — мой ближайший родственник, ты налагал на себя строгие епитимии, я счел твое раскаяние истинным. И действительно, это было так. Однако по прибытии твоем в Рим, тебя не замедлил снова обуять демон греховной гордыни, прельщениям которого ты поддался еще в нашей обители. Зачем ты обвинял себя перед папой в преступлениях, которых никогда не совершал? Разве ты был когда-нибудь в замке барона Ф.?

— Ах, преподобный отец, — воскликнул я, сокрушенный душевным страданием, — ведь этот именно замок и был ареной ужаснейших моих преступлений. Жесточайшая кара, наложенная на меня неисповедимой волей Всесильного, заключается именно в невозможности очиститься здесь, на земле, от грехов, которые я совершил в безумном ослеплении! О, неужели и вы, преподобный отец, считаете меня греховным лицемером?

— В сущности теперь, повидавшись и поговорив с тобой, — продолжал настоятель, — я почти уверен, что ты после своего покаяния неспособен лгать. Признаюсь, однако, что в таком случае здесь скрывается еще до сих пор необъяснимая для меня тайна. Видишь ли, вскоре после твоего бегства из резиденции (небо не допустило тебя до преступления, которое ты намеревался совершить, и спасло благочестивую Аврелию), вскоре после твоего бегства, говорю я, и после того, как приговоренный к смертной казни монах, которого даже Кирилл принял за тебя, спасся как бы чудом и пропал без вести, обнаружилось, что в замке барона был не ты, а переодетый капуцином граф Викторин. По правде сказать, это было уже пораньше известно из писем, оставшихся после Евфимии, но все считали, что сама Евфимия была обманута необыкновенным вашим сходством, так как узнавший тебя Рейнгольд категорически отрицал возможность какой-либо ошибки с его стороны. Ослепление Евфимии казалось во всяком случае непонятным. Показание внезапно появившегося егеря графа Викторина пролило как будто новый свет на дело. По рассказам этого егеря, граф жил в продолжение нескольких месяцев в горах, чтобы отрастить себе бороду. Однажды близ Чертовой пропасти егерь встретил неожиданно своего господина в рясе капуцинского монаха. Хотя он и не знал, откуда граф достал себе рясу, но его совсем не поразило это переодевание: егерю давно уже было известно о намерении Викторина проникнуть в замок барона в монашеской одежде и носить ее целый год, чтобы под ее покровом осуществить свои преступные замыслы. Егерь догадывался, каким образом граф раздобыл себе капуцинскую рясу. Еще накануне Викторин говорил своему слуге, что видел в селе капуцина и надеется получить тем или иным путем рясу, когда этот монах будет проходить через лес. Самого монаха егерь не видел — однако слышал его крик!.. Скоро после этого распространился в селе слух, будто в лесу убит какой-то капуцин. Егерь слишком хорошо знал своего господина и говорил с ним во время бегства из замка, так что в данном случае нельзя было допустить какой-либо ошибки. Показание егеря заставило даже Рейнгольда изменить свое мнение. Непонятным оставалось лишь внезапное исчезновение Викторина с лица земли. Герцогиня высказала, впрочем, предположение, что граф Викторин скрывается под именем господина Кржчинского из Квичичева. Она ссылалась на его замечательное сходство с Франческо, в виновности которого давно уже не сомневались, а также на волнение, которое охватывало ее при каждой с ним встрече. Многие присоединились к мнению герцогини и уверяли, что, в сущности, находили черты графского достоинства в этом проходимце, которого смешно было принимать за переодетого монаха. Таким образом установилась связь между преступлением Викторина и рассказом лесника о скитавшемся в лесу умалишенном монахе, которого он потом приютил у себя. Приходилось только без строгой поверки принять некоторые факты за истину. Иеромонах того самого капупинского монастыря, из которого бежал Медард, категорически признал в сумасшедшем монахе Медарда — следовательно, на этом и надлежало остановиться. Викторин сбросил монаха в пропасть. По счастливой случайности, возможности которой нельзя отрицать, тот спасся от гибели. Медарду, хотя и раненому в голову, удалось, очнувшись от ошеломления, выкарабкаться из пропасти. Боль от раны, голод и жажда довели несчастного до буйного помешательства. В таком состоянии бедняга, одетый в лохмотья, бродил в горах, где сострадательные крестьяне, быть может, кормили его иногда, пока он наконец не нашел себе приюта в доме лесничего. При этом остаются не разъясненными только два обстоятельства, а именно: каким образом Медард мог убежать так далеко и отчего в свои светлые минуты он сознавался в преступлениях, которых никогда не совершал. Те, которые защищали правдоподобность этой комбинации, указывали на отсутствие достоверных сведений о судьбе спасшегося из Чертовой пропасти Медарда. Позволительно допустить, что сумасшествие у него обнаружилось впервые, когда он, направляясь к цели своего паломничества, дошел до герцогского заповедного леса. Что касается собственного сознания Медарда в преступлениях, в которых его обвиняли, то из этого явствует, что он, хотя и казался иногда в здравом уме, но оставался на самом деле все-таки сумасшедшим. Мысль, что он действительно совершил убийства, в которых его обвиняли, стала у него навязчивой идеей. Судебный следователь, известный своей проницательностью, сказал, когда спросили его мнение: «Господин псевдо-Кржчинский никогда не был ни поляком, ни графом. Можно чем угодно поручиться, что он не граф Викторин, но во всяком случае рискованно считать его невиновным». Монах пребывал в состоянии умопомешательства и невменяемости, вследствие чего уголовный суд мог приговорить его единственно лишь к заключению в больницу. Герцог не хотел ни за что утвердить этот приговор, так как был глубоко потрясен совершенным в замке барона преступлением, и собственноручно заменил предложенную уголовным судом меру предосторожности смертною казнью. В ничтожной преходящей земной жизни самая ужасающая случайность или наиболее тяжкое преступление поражает нас в первое мгновенье, а затем очень скоро теряет блеск и краски. Та же участь постигла и события в замке барона Ф. Они сначала вызвали в резиденции и особенно при дворе ужас, а потом послужили материалом для докучливых сплетен. Предположение, что бежавший жених Аврелии — граф Викторин, освежило в памяти историю итальянской принцессы. Даже не знавшие этой истории услышали всю подноготную от людей, которые не считали себя теперь обязанными молчать. Каждый, кто видел Медарда, находил вполне естественным, что он походил на графа Викторина, так как они оба были сыновьями одного отца. Лейб-медик был вполне уверен в этом и сказал герцогу: «Мы должны радоваться, государь, что беспокойная парочка исчезла с нашего горизонта». В глубине души герцог присоединился к этому мнению: он чувствовал, что этот таинственный двойной Медард толкал его самого от одной ошибки к другой. «Дело останется неразгаданным, — сказал герцог, — не к чему больше сдергивать покров, который милосердно набросила на него судьба. Только Аврелия…»