— А между тем это ведь дивная игра, созданная именно для талантливых натур. В ней человек выходит как бы из сферы своего «я» или, лучше сказать, подымается на такую точку зрения, с которой для него оказывается возможным следить за таинственными сочетаниями и сплетениями незримых нитей, изготовляемых неведомой силой, которую мы называем случаем. Выигрыш и проигрыш являются, если можно так выразиться, противоположными полюсами, на которых вращается загадочный механизм случая, приводимый нами в движение, но действующий по произволу присущего ему духа. Вы непременно должны выучиться этой игре. Я сам познакомлю вас с нею.

Я объявил, что до сих пор не ощущаю особенного стремления к азартной игре, увлечение которой, как мне говорили, может оказаться опасным и пагубным. Герцог усмехнулся и продолжал, пристально глядя на меня глазами, сиявшими умом и веселостью:

— Смею уверить вес, все это — ребячество, но для того чтобы вы не сочли меня игроком, замышляющим заманить вас в свои сети, я должен вам назваться: я — здешний герцог. Если вам нравится в моей резиденции, милости просим гостить столько времени, сколько вам заблагорассудится, и посещать мой кружок, в котором ведется иногда игра в банк, причем я, впрочем, не допускаю, чтобы кто-нибудь расстроил этой игрой свое состояние, хотя, с другой стороны, игра должна быть непременно крупной, чтобы возбуждать интерес, так как случай обыкновенно действует очень лениво, когда ставки слишком уж незначительны.

Распрощавшись со мной и сделав уже несколько шагов, герцог вернулся ко мне и спросил:

— С кем, однако, имел я удовольствие говорить?

Я назвал себя Леонардом и объявил, что принадлежу к ученому сословию, а не к дворянству, вследствие чего, пожалуй, мне нельзя будет воспользоваться милостивым предложением светлейшего герцога и явиться ко двору.

— Что тут толковать о дворянстве! — горячо воскликнул герцог. — Я лично убедился, что вы — человек умный и образованный. Наука с лихвою заменяет для вас титул, дающий право являться к моему двору. Поэтому, господин Леонард, до свиданья!

Таким образом, мое желание исполнилось скорее и легче, чем я ожидал. Впервые в жизни мне предстояло явиться ко двору и даже до известной степени принять участие в придворной жизни. При этом мне приходили в голову диковинные россказни о придворных интригах, западнях и ловушках, которые бессовестно подстраивают придворные друг другу и о которых мне часто случалось читать в романах и драмах. По уверению остроумных авторов, каждая коронованная особа непременно окружена негодяями, скрывающими от нее истину. Гофмаршал всегда должен быть бесхарактерным старым дураком, тщеславящимся длинным рядом своих предков. Первый министр — сплошь и рядом коварный злодей, а камер-юнкеры и придворные кавалеры — бесшабашные развратники, помышляющие лишь о том, чтобы совращать молодых девушек с пути добродетели. У каждого при дворе на лице играет приветливая улыбка, тогда как в сердце таятся обман и коварство. Люди рассыпаются в уверениях дружеской преданности и сгибают спины, низкопоклонничая друг перед другом, а между тем каждый из них — непримиримый враг всех остальных. Каждый старается подставить ножку лицу, занимающему более высокий пост, и занять его место, забывая, что его самого неизбежно постигнет потом та же участь. Все придворные дамы уродливы, горды, коварны и влюбчивы. Вместе с тем они обладают таким уменьем раскидывать сети, что их надо бояться, как огня. В бытность мою в семинарии я начитался таких россказней о придворной жизни, и она представлялась мне в этом роде. У меня составилось впечатление, что дьявол, нисколько не стесняясь, хозяйничает в придворных сферах. Игумен Леонард бывал прежде при дворах и рассказывал многое, не согласовавшееся с моими представлениями о придворной жизни, но все же у меня сохранилось к ней какое-то боязливое недоверие, всплывшее наружу теперь, когда я собирался явиться ко двору. Тем не менее меня неудержимо тянуло туда желание встретиться с герцогиней. Какой-то внутренний голос нашептывал мне таинственное предсказание, что там именно решится моя судьба. Поэтому в назначенный час я не без некоторого волнения явился в приемную герцогского дворца.

Довольно продолжительное пребывание в имперском торговом городе помогло мне освободиться от угловатых, неловких манер, привитых монастырской жизнью. От природы гибкий, стройный мой стан без труда свыкся с непринужденной легкостью движений, свойственной образованному светскому человеку. Бледность, уродующая даже красивых молодых монахов, исчезла у меня совершенно. Для меня наступил как раз самый расцвет сил, выражавшийся здоровым румянцем щек и жизнерадостным огнем, сверкавшим в глазах. От прежней монашеской тонзуры тоже не осталось следа: ее место закрыли густые темно-русые кудри. Я был в изящном черном костюме, сшитом для меня по последней моде в упомянутом уже торговом городе. При таких обстоятельствах немудрено, что моя внешность произвела выгодное впечатление на всех собравшихся в приемной. Это стало ясно для меня из приветливого обращения со мной некоторых моих соседей, которое оставалось в то же время свободным от малейшей тени навязчивости. По понятиям, почерпнутым мною из романов и трагедий, герцогу следовало после разговора со мною в парке быстрым движением руки расстегнуть плащ и указать на блестевшую под ним большую орденскую звезду. Придворные вельможи и кавалеры должны были красоваться в шитых мундирах, напудренных париках. Поэтому меня весьма удивило то обстоятельство, что всюду вокруг себя я видел простые штатские костюмы. Так как мои представления о придворной жизни оказались похожими на ребяческий предрассудок, я почувствовал, что первоначальное мое смущение начинает проходить. Оно совершенно рассеялось, когда герцог подошел ко мне со словами: «А вот кстати и господин Леонард!», а затем принялся подшучивать над строгостью моих художественных воззрений, исходя из которых я раскритиковал его парк. Затем обе половинки двери распахнулись, и в приемную вошла герцогиня в сопровождении двух придворных дам. По моему телу пробежала дрожь, так как герцогиня при свечах еще больше, чем при дневном освещении, напоминала свою сестру — приемную мою мать. Герцогиню обступили дамы, но несколько мгновений спустя я был ей представлен самим герцогом. Она бросила на меня взгляд, в котором выразилось изумление и сильное внутреннее волнение. Она проговорила едва слышным голосом несколько непонятных для меня слов, а затем, обернувшись к пожилой даме, сказала ей потихоньку что-то такое, от чего дама эта встревожилась и принялась пристально на меня глядеть. Все это было, однако, делом одного мгновенья. Общество вслед за тем распалось на группы, и в каждой из них завязался оживленный разговор. Несмотря на свободную непринужденность обращения, чувствовалось, впрочем, что находишься в придворном кружке, в непосредственной близости герцога, хотя в этом сознании не было ничего стеснительного. Я не мог приискать среди придворных ни одной личности, которая хоть сколько-нибудь соответствовала бы моим прежним представлениям о придворных. Гофмаршал оказался жизнерадостным, очень неглупым старичком, а камер-юнкеры — веселыми молодыми людьми, у которых нельзя было подметить ни малейших признаков каких-либо злокозненных умыслов. Сопровождавшие герцогиню две придворные дамы были, по-видимому, родными сестрами. Они казались очень молоденькими и были одеты, нельзя сказать, чтобы к лицу, но зато чрезвычайно просто и беспритязательно. Особенное оживление вносил в общество маленький человечек со вздернутым носом и бойко сверкавшими глазами. В черном костюме, с длинной стальной шпагой на боку, он с невероятным проворством переносился из одного угла в другой, пробираясь со змеиной ловкостью между группами придворных. Нигде не останавливаясь и не вступая в разговор, он разбрасывал, словно искры, остроумные саркастические замечания, от которых всюду вспыхивало жизнерадостное веселье. Это был лейб-медик герцога. Пожилая дама, с которой говорила герцогиня тотчас же после того, как меня ей представили, принялась теперь так искусно лавировать вокруг меня, что я совершенно неожиданно очутился наедине с нею у оконной ниши. Дама эта немедленно же вступила со мною в беседу, причем, несмотря на свое тонкое дипломатическое искусство, скоро обнаружила намерение разузнать обо мне возможно больше. Заранее подготовившись отвечать на расспросы и убежденный, что простой, беспритязательный рассказ будет для меня самим безвредным и безопасным, я ограничился только заявлением, что в былое время изучал богословие, а теперь, получив по смерти отца богатое наследство, путешествую для собственного удовольствия. Родину для себя я избрал в прусской Польше и дал ей такое варварское для немецких уст название, что почтенная старушка взглянула на меня с недоумением и утратила всякую охоту наводить о нем справки вторично.