Какое-то новое, неведомое до тех пор чувство поселилось в моей душе. Мы, игроки, отказываемся от всяких человеческих чувств, и потому мудрено ли, что я даже не подозревал, что значит любовь и преданность любящей женщины. Глубочайшее раскаяние запало мне в душу при мысли, как несправедлив и неблагодарен я был к моей дорогой подруге. Души несчастных, погубленных мною с таким постыдным, жестоким равнодушием, вставали передо мной, точно рой черных призраков, призывая мщение на мою голову. Я постоянно слышал их гробовые голоса, упрекавшие меня во всех несчастьях и преступлениях, семя которых было брошено мною! Только жена могла утешить меня в эти ужасные минуты.
Я дал обет больше никогда в жизни не брать карт в руки. Я решительно разорвал всякую связь с шайками игроков и твердо выдержал всевозможные искушения, как, например, уговоры моих крупье не бросать дело, в котором мне так везло. Выздоровев окончательно, я поселился тихо и скромно вместе с моей женой в одном загородном доме близ Рима. Но увы! Только один год удалось мне прожить в мире и счастье, о которых прежде я даже не мечтал. Жена моя умерла при родах, подарив мне дочь.
Отчаяние мое не знало границ! Я проклинал судьбу, проклинал самого себя, свое гнусное прошлое и в постигшем меня несчастье, потере той, которая меня спасла и была единственным утешением в жизни, видел справедливую Божью кару. Точно преступник, я убежал из своего дома и переехал в Париж вместе с дочерью. Анжела, подрастая, становилась копией своей матери. Для нее одной я жил с той минуты, всеми силами стараясь не только сберечь свое значительное состояние, но и приумножить его.
Правда, что я давал деньги взаймы под большие проценты, но в гнусном ростовщичестве меня обвиняют несправедливо. Да и кто же мои обвинители? Легкомысленные люди, пристающие с ножом к горлу, выпрашивая денег для мотовства! И они же потом обвиняют меня, когда я строго и неотступно требую вернуть добро, принадлежащее моей дочери.
Недавно я ссудил значительной суммой одного молодого человека, чем спас его от погибели и бесчестья. Ни одним словом, ни одним намеком не напомнил я ему об уплате, пока он был беден. Но недавно я узнал, что мой должник получил богатое наследство, и потому потребовал рассчитаться со мной. Представьте же, барон, негодяй этот, обязанный мне своим спасением, хотел отречься от своего долга и, присужденный к уплате приговором суда, осмелился назвать меня скрягой и ростовщиком!
Я мог бы рассказать вам много подобных случаев, которые действительно сделали меня суровым и непреклонным там, где я вижу, что имею дело с легкомыслием и нахальством. Но зато скажу вам, что мне не раз случалось осушать горькие слезы бедняков и что немало их молитв возносилось к Небу за меня и мою Анжелу. Но вы, я знаю, не поверите моим словам, сочтя их хвастовством, и все равно мне ничего не дадите, потому что вы – игрок!
Что до последнего моего несчастья, то тут, я уверен, само Небо позволило сатане увлечь меня и погубить, потому мной руководило одно лишь безумие! Я услышал о вашем счастье, барон! Каждый день я узнавал о несчастных, разорившихся за вашим игорным столом. Тогда мне пришло в голову, что я с моим везением, никогда меня не покидавшим, должен положить предел вашей игре. Мысль эта, которую, повторяю, могло породить только лишь безумие, не давала мне покоя ни днем, ни ночью. Тогда я явился к вам в тот памятный вечер и не прекращал играть, пока все мое достояние не стало вашим! Теперь я обращаюсь к вам с просьбой, позволите ли вы по крайней мере забрать платья моей дочери?»
«Гардероб вашей дочери, – ответил Менар, – мне не нужен, можете также оставить себе кровати и необходимые хозяйственные вещи. С этим хламом мне делать нечего. Но берегитесь – и не думайте утаить что-нибудь ценное».
Старый Вертуа безмолвно посмотрел на Менара, и горячий поток слез хлынул из его глаз. В отчаянии бросился он к ногам банкомета и прокричал душераздирающим голосом, сложив руки в мольбе: «Неужели в вашем сердце нет ничего человеческого? Будьте сострадательны! Подумайте, что вы губите не меня, но мою бедную, ни в чем не повинную Анжелу! Будьте же сострадательны к ней! Возвратите ей хотя бы двадцатую часть ее имущества! О, я чувствую, что вы смягчитесь! Анжела! Анжела! Дочь моя!» И он с рыданиями продолжал повторять имя дочери.
«Однако эта глупая театральная сцена начинает мне надоедать», – равнодушно сказал Менар.
В эту минуту дверь вдруг с шумом отворилась, и прелестная девушка в белом пеньюаре, с распущенными волосами и бледным лицом, стремительно войдя в комнату, бросилась на шею старика и крепко обняла его с криком: «Отец, милый отец! Я слышала все! Я все знаю! Ты говоришь, что все потерял? Но разве у тебя не осталась твоя Анжела? Зачем нам богатство и деньги? Анжела будет содержать тебя своими трудами! Не унижайся, отец, умоляю тебя, перед этим презренным человеком! Не мы бедны и несчастны, а, напротив, он со всем его богатством, потому что он – одинок, и не найдешь на всей земле любящего сердца, которое прижалось бы к его груди и утешило его в минуту отчаяния! Пойдем, отец! Сейчас же оставим этот дом, чтобы не доставлять этому чудовищу удовольствия видеть наше горе!»
Вертуа в бессилии опустился в кресло. Анжела бросилась перед ним на колени, схватила его руки, начала целовать их и уверять отца, что она будет трудиться и они смогут жить в довольстве. Умоляла его не приходить в отчаяние и забыть свое горе, уверяла, что работать, шить, петь, играть на гитаре для отца будет для нее истинным и величайшим наслаждением в жизни.
Самый закоснелый злодей не смог бы равнодушно смотреть на эту прелестную девушку, слушая, как она утешает отца своим нежным голосом, в котором звучала ее глубокая любовь и детская преданность.
И Менар, действительно, не остался равнодушным. В нем заговорила совесть, подняв в душе целый рой адских мук. Анжела показалась ему наказующим ангелом божьим, который прогнал, как темный туман, его безумное ослепление, и он в ужасающей наготе увидел свою одинокую жизнь. И теперь, когда мрак его души внезапно озарился чистым, светлым лучом, указавшим на неведомое ему до того существование небесного блаженства и счастья, пытка, которую он ощущал, показалась ему вдвойне мучительнее.
Менар никогда прежде не любил. Увидев Анжелу, он почувствовал горячую страсть, которая, однако, вместо счастья посылала ему одно горе при мысли о ее безнадежности. И действительно, мог ли надеяться на счастье человек, познакомившийся с возлюбленной при таких обстоятельствах, как Менар? Менар хотел что-то сказать, но язык его не слушался. Наконец, с усилием овладев собой, он произнес дрожащим голосом: «Синьор Вертуа! Я не выиграл у вас ничего! Вот моя шкатулка! Она принадлежит вам! И не одна она! Нет-нет! Я ваш должник навек! Берите ее, берите!» – «Дитя мое! – заговорил было Вертуа, но Анжела, встав, быстро подошла к Менару и, гордо взглянув на него, сказала отрывисто: «Шевалье! Знайте, что есть сокровища дороже золота и серебра! Это – то чуждое вам чувство, которое заставляет нас с презрением отказаться от вашего подарка и все же сохранить душевный покой! Оставьте же себе ваши деньги, на которых лежит печать проклятия разоренных вами людей!» – «Да! – воскликнул Менар, дико озираясь. – Вы правы! Да буду я проклят и осужден на вечные муки, если хоть когда-нибудь в жизни снова коснусь карт! Но если вы, Анжела, оттолкнете меня и после этой клятвы, то в погибели моей будете виновны вы одни! О! Вы меня еще не знаете! Вы можете называть меня безумным, но что вы скажете, увидев меня лежащим у ваших ног с простреленной головой! Теперь речь идет уже о жизни или смерти! Прощайте!»
С этими словами Менар в отчаянии выбежал из комнаты. Вертуа тотчас понял, что с ним происходило, и мягко намекнул Анжеле, что, может быть, возникнут обстоятельства, которые сгладят неловкость приема этого подарка. Анжела испугалась этих слов отца и объявила прямо, что, по ее мнению, Менар не достоин ничего, кроме презрения. Однако судьба, распоряжающаяся самовластно и сердцем, и душой людей часто против их собственной воли, устроила так, что нежданное и негаданное случилось. Менару казалось, что он, внезапно пробудившись от ужасного сна, увидел себя на краю страшной пропасти и тщетно простирал руки к светлому, прелестному существу, появившемуся где-то вдали, но не для того, чтобы спасти его – нет! – а, напротив, чтобы напомнить ему о погибели.
