– О мой бедный Щелкун, мой бедный Щелкун! закричала она вся в слезах, схватила, сама не зная что делает, башмак с левой ноги и изо всех сил бросила его в самую толпу мышей, прямо в гадкую мышь о семи головах. В ту же минуту все смолкло и все исчезло. А Маша опять почувствовала в левой руке жгучую, острую боль и без чувств упала на пол.

VI. Болезнь Маши

Когда Маша проснулась на другой день, она увидала себя в своей кроватке. Солнце ярко и весело светило сквозь окна, покрытые красивыми ледяными узорами. Возле кроватки сидел какой-то чужой мужчина; Маша однако скоро узнала в нем товарища ее отца, хирурга Вендельштерна.

Госпожа Штальбаум подошла к Маше и с беспокойством посмотрела на нее.

– Ах, милая мама, прошептала маленькая Маша, – скажи скорее: ушли ли гадкие мыши, спасся ли Щелкунчик?

– Не говори таких пустяков, Маша, ответила госпожа Штальбаум. – Какое дело мышам до Щелкуна? как ты нас всех напугала! Вот что бывает, когда дети не слушаются родителей, делают по-своему. Вчера ты до поздней ночи заигралась с твоими куклами. Тебе захотелось спать. Может-быть тебя испугал какой-нибудь забежавший маленький мышонок, хотя у нас и не водится мышей. Ты локтем разбила стекло в шкафу и так обрезала себе руку, что могла бы изойти кровью. К частью я проснулась, увидала, что тебя нет и пошла за тобою. Ты в обмороке лежала на полу пред стеклянным шкафом. Я так испугалась, что сама едва не упала. Вокруг тебя лежали разбросанные по полу оловянные солдаты Фрица, сломанные сахарные и шоколадные фигуры, множество разных куколок. Щелкун лежал у тебя на руках, а недалеко валялся твой левый башмачок.

– Ах, милая мама, сказала Маша, разве ты не видишь, что все это были следы большего сражения между куклами и мышами. Я ведь оттого так и испугалась, что мыши хотели взять в плен бедного Щелкуна, который командовал армией кукол. Я бросила в мышей мой башмак и не знаю, что потом случилось.

Хирург Вендельштерн мигнул госпоже Штальбаум. Она очень ласково заговорила опять с Машей.

– Хорошо, хорошо, успокойся, мое милое дитя: мыши все убежали, а Щелкун здоровехонек и стоит в шкафу.

В комнату вошел доктор Штальбаум и о чем-то долго разговаривал с хирургом Вандельштерном. Потом он пощупал у Маши пульс; она хорошо расслышала, что речь шла о лихорадочном бреде от раны. Ее оставили в постели и давали ей принимать лекарство. Так продолжалось несколько дней, хотя Маша, за исключением маленькой боли в руке, и не чувствовала себя нездоровою. Она знала, что Щелкун спасся из сражения. Иногда ей казалось, как во сне, что он явственно, хотя и очень тихим голосом, говорит ей, что она много для него сделала, но может сделать еще более. Маша много думала о том что бы это значило, но никак не могла придумать. Играть с куклами ей было не совсем удобно, так как у неё болела рука; а когда она принималась читать или разглядывать картинки, то у неё рябило в глазах и она принуждена была оставлять это занятие. Таким образом время казалось ей чрезвычайно долгим и она с нетерпением ожидала сумерек; госпожа Штальбаум садилась тогда подле её кроватки, рассказывала ей разные прекрасные истории и читала ей вслух. И вот раз в сумерки отворилась дверь и вошел дядя Дроссельмейер.

– Пришел проведать нашу раненую Машу, сказал он.

Едва увидала Маша дядю Дроссельмейера в его желтом сюртучке, как она сейчас же вспомнила ту ночь, когда Щелкун проиграл сражение против мышей.

– О, дядя Дроссельмейер, сказала Маша, – какой ты был безобразный, когда сидел на часах и закрывал их, чтоб они не стучали громко и не пугали мышей. Я тебя видела очень хорошо и слышала что ты говорил. Зачем ты не помог Щелкуну? Зачем ты не пришел на помощь ко мне? Ты один виноват в том, что я обрезала себе руку и теперь лежу больная в постели.

Госпожа Штальбаум удивилась и испугалась.

– Маша, сказала она, – что ты это говоришь? Я то с тобою?

А дядя Дроссельмейер начал делать лицом какие-то удивительные гримасы и заговорил однообразным, ровным, глухим голосом, совершенно как стучат большие стенные часы:

– Должен маятник тиликать – взад, вперед ходить и тикать – потихонечку стучать малых деток не пугать; – он тиликать не умел – на часы тогда я сел – распушился как сова – выговаривал слова – тише, тише, вы, часы, – не шуми, да не стучи – вы мышиному царю – спойте песенку свою – пусть он выйдет, пусть придет – головы не унесет – тик и так, и тик и тук – не пугайте его вдруг – должен маятник тиликать – взад, вперед ходить и тикать – потихонечку стучать – малых деток не пугать – тик и тук, и динь и дон – скрип и стук, и шум – и звон!

Маша, широко раскрыв глаза, неподвижно глядела на дядю Дроссельмейера. Он казался еще некрасивее чем обыкновенно, а правою рукою махал направо и налево, как будто вместо руки у него висел маятник. Маша, пожалуй, даже испугалась бы дяди, если бы тут же в комнате не было госпожи Штальбаум и если бы Фриц не расхохотался так громко.

– Какой ты сегодня смешной, дядя Дроссельмейер, сказал Фриц. – Ты махаешь рукой точно мой паяц, которого я давно забросил за печь.

Госпожа Штальбаум с очень серьезным лицом обратилась к дяде Дроссельмейеру:

– Скажите, пожалуйста, что вы это сейчас говорили?

Дядя Дроссельмейер засмеялся.

– Разве вы не знаете моей песенки часовщика? Я ее всегда пою у таких больных как Маша.

Он сел подле кроватки Маши и заговорил:

– Не сердись за то, что я не выклевал мышиному царю всех его четырнадцати глаз. Нельзя было мне этого сделать. За то я тебя теперь порадую.

Дядя полез в карман и осторожно вытащил оттуда Щелкуна. Он очень искусно вставил ему выпавшие зубки и вправил вывихнутую челюсть. Маша так и воскликнула от радости, а госпожа Штальбаум улыбнулась и сказала:

– Ну вот ты видишь теперь, как дядя заботится о твоем Щелкуне!

– И все-таки ты должна сознаться, Маша, продолжал дядя Дроссельмейер, – что Щелкун твой пребезобразный. Если ты хочешь, я расскажу тебе каким образом в роду у Щелкуна появилось это безобразие. Впрочем ты, может-быть, уже знаешь историю про принцессу Пирлипату, колдунью Мышиху и часовщика?

– Послушай, дядя, перебил Фриц – ты вот вставил Щелкуну зубы и поправил ему челюсть, а сабли ему не повесил!

– Какое мне дело до его сабли! сердито сказал дядя Дроссельмейер. – Пусть он сам достает себе саблю где хочет.

– Это правда! воскликнул Фриц. – Если он действительно молодец, то сумеет достать себе оружие.

– Ну так как же, Маша, продолжал дядя Дроссельмейер, – знаешь ты историю про принцессу Пирлипату?

– Ах нет, не знаю, – ответила Маша, – расскажи, милый дядя, расскажи!

– Надеюсь, господин Дроссельмейер, сказала госпожа Штальбаум, – надеюсь, что ваша история не будет такая страшная, как обыкновенно бывает все что вы рассказываете?

– Совсем напротив, ответил дядя Дроссельмейер – эта история очень забавная.

– Рассказывай, милый дядя, рассказывай! – закричали дети.

И дядя Дроссельмейер начал рассказывать.

VII. Сказка об орехе Кракатук

Отец Пирлипаты был король, а мать, королева: следовательно Пирлипата, как только родилась, так и стала принцессой. Король, вне себя от радости, увидав в колыбельке свою хорошенькую крошечную дочку. От восторга он начал танцевать по комнате, подпрыгивал на одной ножке и все только кричал:

– Видано ли в свете что-нибудь лучше моей Пирлипаточки?

Все министры, генералы и председатели также прыгали на одной ножке и кричали:

– Нет, во всем свете не видано!

И в самом деле, с той поры как стоит свет, не бывало еще такого прекрасного ребенка, как принцесса Пирлипата. Личико её было точно сделано из белого и розового шелка, голубые глаза сверкали как драгоценные камни, а волосы вились совершенно золотыми кудрями. К тому же Пирлипаточка родилась на свет с двумя рядами маленьких, совершенно жемчужных и необыкновенно острых зубков. Через два часа после своего рождения она так больно укусила этими зубками палец главному доктору, который хотел рассмотреть ее поближе, что доктор громко закричал: